Экстаз агонии (ЛП) - Уайт Рэт Джеймс

– Брэндон! Где ты? Ты должен вернуться домой. Мне страшно. Ты мне нужен. Здесь все сходят с ума! Все убивают друг друга!

– Что?

– Люди убивают друг друга. Соседи ходят от двери к двери и убивают всех!

Это было не только в гетто. Это происходило повсюду.

– Просто сиди дома. Держи дверь запертой.

– Ты нужен мне здесь, Брэндон. Ты должен быть со мной. Ты должен защищать меня. Ты должен заботиться обо мне!

Он был прав. Я был большим, крутым наркодилером. Я был тем, кто каждый день ездил в худший район города продавать наркотики, с пистолетом и гангстерскими разговорами. Но мне тоже было страшно. Я не знал, что делать.

– Я не думаю, что выберусь, Майкл. Я думаю, я умру здесь.

– Ты не можешь! Нет! Нет! Нет! Ты не можешь оставить меня! Возвращайся домой сейчас же! Ты слышишь меня? Возвращай свою задницу домой!

Я покачал головой, все еще рыдая. Я едва слышал голос Майкла сквозь крики и выстрелы.

– Я не могу, Майкл. Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Но я не смогу.

– Ерунда! – Мелоди выхватила телефон из моих рук.

– Это Майкл?

– Кто это?

– Это Мелоди. А Брэндон – мой друг, и я отвезу его домой к тебе, слышишь? С ним все будет в порядке. Я отвезу его домой. Теперь скажи ему, что тоже любишь его, чтобы мы могли убираться отсюда.

Она вернула мне телефон, и я просто стоял с открытым ртом.

– Возвращайся домой, Брэндон. Я люблю тебя. Слушайся эту женщину. Возвращайся домой ко мне.

Но Майкл не знал, что эта сумасшедшая женщина пару минут назад собиралась зарезать меня кухонным ножом.

– Пошли, – сказала Мелоди и схватила меня за руку, потащив в переулок, подальше от кровавой бойни на авеню.

На ней все еще был только халат, тапочки и все тот же нож. Она не позаботилась подобрать револьвер того парня, которого убила, довольствуясь своим кухонным ножом. Признаюсь, он служил ей хорошо. Зачем менять то, что работает?

Мы прошли три квартала до продуктового магазина. Он горел. Люди все еще грабили его, даже когда он горел. Запах горелой плоти был неоспорим. Внутри умирали люди. На парковке было полно машин, но не людей. Из магазина выбегало несколько десятков человек с тем, что могли унести, что еще не сгорело. На парковке было около пятидесяти машин. Большинство людей, должно быть, все еще были внутри.

– Ты умеешь угонять машины? – спросила Мелоди.

– Нет.

– Я умею, – сказала Мелоди.

Мне было интересно, зачем она вообще спрашивала.

Мелоди подошла к огромному внедорожнику, который, казалось, расходовал по галлону на милю. Она начала бить кулаками по стеклу водительской двери, пытаясь разбить его. Я огляделся, ища чем можно разбить стекло. Я нашел кусок бетона, отколовшийся от одного из парковочных барьеров. Я поднял его и подошел к Мелоди. Я подумал о том, чтобы отодвинуть ее и разбить стекло самому, но Мелоди была слишком увлечена попыткой разбить это гребаное стекло – настолько, что уже разбила руки в кровь.

– Держи, – сказал я. – Попробуй это.

Я протянул ей кусок бетона. Злобная улыбка расползлась по ее лицу, когда она взяла его в руки. Я знал, о чем она думала. Она могла бы легко размозжить мне череп этим куском. Вместо этого она разбила стекло.

– Давай!

Она просунула руку, отперла дверь, затем опустилась вниз и залезла под приборную панель, вырывая провода. Я надеялся, что она знает, что делает, потому что со стороны казалось, что она только наносит ущерб. Я видел, как она скрутила несколько проводов вместе, и внезапно двигатель большого внедорожника заревел.

– Ебать! – вскрикнула она от радости, подпрыгнув в детском восторге, и в этот момент ее голова взорвалась.

Я видел, как ее череп лопнул, как перезрелая дыня на солнце. Ее мозг и осколки черепа забрызгали меня. Я пригнулся и огляделся, но не увидел, кто стрелял. Вокруг было столько выстрелов, что трудно было определить. Но, казалось, это была просто шальная пуля. Просто невезение.

– Прости, Мелоди, – сказал я, глядя на опустевшую, разбитую скорлупу, которая была домом для этой красивой, безумной женщины, истекающей кровью и мозгами на асфальт. – Спасибо, что помогла мне добраться домой.

Я услышал сирену, когда садился за руль внедорожника. Я помнил, как слышал эту же сирену накануне, перед тем как США объявили об окончании войны на Ближнем Востоке. Они "победили", убив каждого мужчину, женщину и ребенка в Ираке и Афганистане. Я думал, что эта сирена была каким-то празднованием. Затем я услышал ее снова сегодня, когда ехал по шоссе в этот район на встречу с Дикки. Она звучала как старая сирена воздушной тревоги, но громче, со всех сторон, заглушая все остальные звуки. Когда она стихла, я уже выезжал с парковки, направляясь по Вашингтон-лейн, убираясь из этого безумного района, направляясь к тому безумию, что ждало меня в моем собственном районе.

Радио было включено. Я не слышал его из-за сирены, но она наконец стихала. Это была новостная станция. Кажется, NPR. Они говорили о насилии на почве наркотиков, охватившем город.

- Поступают сообщения, что это не локальное явление, а глобальное. Уличный наркотик под названием "конь", получивший такое название из-за своего красного цвета и склонности побуждать людей к насилию, подобно красному коню апокалипсиса, теперь распространился по всему миру. В городах по всему миру бесчинствуют бунты, нападения, убийства и грабежи. Военное положение объявлено в...

Я отключился, зациклившись на трех словах: "по всему миру". Это было везде. Не было безопасного места. Не было места, куда мы могли бы пойти. Я съехал на шоссе, прямо в пробку. Но это была не просто пробка. Это была бойня. На шоссе, насколько хватало глаз, людей вытаскивали из машин, стреляли, закалывали, избивали, душили, насиловали. Тела устилали дорогу рядом с машинами и между ними, делая проезд невозможным. Я достал телефон и начал набирать Майкла. Я должен был сообщить ему плохие новости.

Перевод: Джей Арс

"Дьявол в реке"

(адаптация поэмы)

- Дьявол в реке, - говорил дедушка, когда мы сидели на берегу у лодочной станции, окруженные утками и гусями, крякающими и гогочущими в поисках еды, пока солнце окунало свои пальцы в то место, где Шуйлкилл встречался с горизонтом.

Но я хотел плавать. Я хотел избавиться от этой августовской духоты, от этой маслянистой, застойной филадельфийской жары, горячей и влажной, пропитанной насилием и разочарованием, душной, знойной, похотливой атмосферой, которую я был слишком мал, чтобы понять, но чувствовал вокруг себя – эту противную, потную, маслянистую субстанцию, исходящую от бетона и асфальта, полную феромонов, капающую со всего, от этого неудобного, раздражающего гнева неподвижного воздуха, который запекается на бетоне, как куриный жир. Я хотел плавать. Я хотел избавиться от детей, которые травили меня в школе, от детей, которые травили меня в моем районе, от жалости в глазах взрослых. Я хотел плавать.

Река Шуйлкилл – темная, кофейного цвета воды, мутные и загрязненные, кровь Грязной Филадельфии – города, который никогда не подметают, города телесных повреждений, пульсирующей артерии отходов и гнили. Только ребенок, ребенок из гетто, никогда не видевший моря, захотел бы плавать в этом мутном потоке, в этой реке грязи. Только ребенок из гетто, никогда не рыбачивший, никогда не свешивавший ноги с пирса, никогда не свешивавший ноги с борта лодки, никогда не имевший бассейна на заднем дворе с трамплином для "брюшка" и "пушек", захотел бы нырнуть в этот темный, мутный бульон из мусора, густой склизкой растительности и слепой извивающейся жизни.

- Дьявол в реке, - говорил дедушка.

Дьявол был в подвале, Дьявол был на чердаке, в переулках ночью, в парке после заката, в винном шкафчике бабушки, в лекарственном ящике дедушки. Дьявол был везде. Дедушка не хотел, чтобы я уходил. Только ребенок из гетто, у которого никогда не было настоящего отца, воспитанный дедушкой с его суевериями и страхами, вернулся бы к реке подростком, уже сиротой, все еще желая плавать в этом загрязненном супе.