Пространство. Компиляция (СИ) - Кори Джеймс С. А.

Мне потребовалась не одна секунда, чтобы изложить столь очевидную мысль словами:

– Я бы так и сделал.

После скудной и тесной Фебы светлые коридоры станции Тот словно лучились роскошью. Широкие белые переходы с почти органическими изгибами. Помещений хватало и для командной работы, и для индивидуальной. Я спал в отдельной комнате не больше кельи средневекового монаха, зато ее ни с кем не приходилось делить. Я ел искусственное мясо, нежное и сочное, как лучшие земные бифштексы, и пил вино, неотличимое от настоящего. Местный климат, свободный от температурной инерции восьми квадриллионов тонн ледяной Фебы, оказался мягким и приятным.

Научное сообщество Тота было многочисленнее и квалифицированнее земного и лунного, соперничая с лучшими учреждениями Марса. Группу наноинформатики усилили, с избытком восполнив утрату марсианских коллег. Кроме Тин, Ле и Квинтаны я мог теперь обсуждать протомолекулу с профессиональным музыкантом Боутером, переквалифицировавшимся на информационную инженерию, и с древней старухой Алтеей Экко – только неделю спустя я узнал в ней автора половины учебников, по которым занимался в Тель-Авиве. И еще Лодж, и Кензи, и Якобсен, и Аль-Фарми, и Браун. Мы ночами засиживались в общих комнатах, смешиваясь временами с другими группами: биохимии, сигнальной теории, морфологии, физической и химической инженерии, логистики и так далее и так далее – казалось, на Тоте представлены все специальности переднего края науки. Мы, как завсегдатаи кофеен в мусульманской Испании, составляли отдельную цивилизацию. Во всяком случае, так мы себя воспринимали. Возможно, это чувство навеяла нам романтика тех времен.

Все научные сотрудники подвергались обработке, которая, по общему мнению, создавала некоторые проблемы. Когда Камбуши, не сославшись на Синг, использовал ее высказанную после ужина теорию, уподоблявшую протомолекулу Гузмановскому квантовому компьютеру, она отловила его в душевой спортзала и насмерть забила керамической насадкой на скамью. После этого сотрудники безопасности стали тщательно за нами присматривать, но сменили свое вооружение на нелетальное. Синг получила официальный выговор от Дрездена, но своего положения в группе не лишилась. Этот случай только подтверждал то, что мы знали и так. Прежняя мораль к нам больше не применима. Мы слишком важны, чтобы отвечать за свои действия.

Мы ждали и готовились, и напряжение с каждым днем становилось утонченнее и изысканнее. Ходили слухи об утрате и возвращении образца, о проекте информационной кампании, которая отвлечет официальные органы от нашей работы до момента, когда всем станет ясна его всеискупающая важность, о близнецах нашей научной станции на Ио и Осирисе и о меньших проектах, связанных с нашим. Все это не имело значения. С нашей работой нельзя было сравнить даже величайшие в истории человечества войны. Подчинить протомолекулу нашей воле, направить поток информации, повторив научный подвиг предшествующей цивилизации, – перспективы, которые открывались перед человечеством, просто не с чем было сравнить. Если задуманное нам удастся, жертвоприношение Эроса сделает возможным буквально все, что может вообразить разум.

Вероятность, что человечество будет застигнуто врасплох вторжением пришельцев – создателей протомолекулы, добавляла к нашим чувствам – по крайней мере, к моим – холодок страха. Я не колебался и ни о чем не жалел. Я выжег из себя нерешительность и способность к раскаянию. Впрочем, я был уверен, что, и отказавшись подвергнуться обработке, действовал бы в точности так же. У меня хватало ума понять, что это неправда, но я в это верил.

Нас известили под конец рабочего дня. Через семнадцать часов Эрос выйдет на связь. В ту ночь никто не спал. Никто и не пытался уснуть. Я ужинал – цыпленок под соусом фесенджан и рис с изюмом – вместе с Трин и Лоджем; мы втроем склонились над высоким шатким столом и говорили так быстро, словно хотели заговорить время ожидания. В другую ночь мы разошлись бы по комнатам, позволили бы службе безопасности запереть наши двери и смотрели бы развлекательные программы и пропущенные строгой цензурой компании новости. Но в ту ночь мы вернулись в лаборатории и полностью отработали вторую смену. Данные, когда они начнут поступать, должны были транслироваться в открытый эфир, во всеуслышание. Нам останется только слушать, а отследить нас через пассивный прием будет невозможно. Такая анонимность обходилась дорого. Невозможно будет перезапустить использованный образец, не будет второй попытки. Оборудование Эроса – важнейшее и наиболее уязвимое – нами не контролировалось, поэтому мы маниакально перепроверяли все, до чего могли дотянуться.

Моим рабочим местом и центром существования был экран во всю стену с многовалентным интерфейсом и удобнейшим креслом. Вода имела огуречный, лимонный, оксирацетамовый привкус. Ле, Лодж и Квинтана расположились рядом, наши рабочие места расходились от центра, как распластанные по полу лепестки простого цветка. На Эросе в замкнутом пространстве находилось полтора миллиона человек, в общих коридорах были разбросаны семь тысяч наблюдательных пунктов наподобие метеостанций, а вся система жизнеобеспечения, включая переработку воздуха и воды, работала на программах «Протогена». Все мы, словно голодные, ждали, когда начнут заполняться ячейки в наших базах данных и проявятся предвиденные нами закономерности.

Каждая минута растягивалась вдвое. Мой недоспавший организм будто вибрировал в кресле, словно толчки крови вышли в идеальный резонанс с комнатой и медленно разносили ее вдребезги. Ле вздыхала, покашливала, снова вздыхала и вскоре довела меня до того, что я бы непременно на нее накинулся, если бы не безопасники у дверей и страх пропустить старт поступления данных.

Квинтана первым закричал «ура», за ним Ле, а там и все мы вместе взвыли от восторга, особенно сладкого после такого долгого ожидания. Данные вливались потоком, заполняли ячейки наших таблиц и баз. В те первые прекрасные часы я отслеживал перемены на материальной модели Эроса. Воздействие протомолекулы начало проявляться в убежищах, которые мы превратили в инкубаторы, подпитывая и активируя частицы радиацией. Оно распространилось по транспортным коридорам, дошло до уровня казино, проникло в технические тоннели и доки. Протомолекула заполняла пустоты Эроса, как глубокий вдох, совершая величайшее преображение в истории человеческой расы и древа жизни, на котором выросла ее ветвь, и я – вместе с горсткой других – с благоговейным трепетом наблюдал ее развитие.

Хотелось бы сказать, что я чтил принесенное в жертву население, что я уделял в душе место благодарности за вклад, который они, не ведая того, внесли в будущее, оставшееся у них за спиной. Нас учат выражать такие чувства ко всем подопытным животным, достаточно сложным, чтобы вызывать умиление. Возможно, я их и испытывал, но заворожившая меня магия протомолекулы – и это не преувеличение – заглушала любые сантименты по поводу наших методов.

Как быстро мы начали понимать, насколько недооценили задачу? Мне вспоминается, что практически сразу, но я сознаю, что это не так. Несомненно, в первый день, и два, и три, мы воздерживались от суждений. Столь короткий срок позволял нам – мне – увидеть лишь тончайший срез данных. Но очень скоро сложность Эроса оглушила нас. Ценность моделей, выстроенных на основании лабораторных исследований и проведенных на Фебе опытов на людях, колебалась между непостижимой и близкой к нулю. Меня застала врасплох способность протомолекулы использовать структуры высшего порядка: органы, конечности, мозг. Внешний аспект заражения из объяснимого в простой причинно-следственной парадигме через стадию преднамеренности перешел в своего рода прекрасное безумие. От «как она действует?» к «чего она хочет?» и снова к «что она делает?». Я окунулся в поток данных, пробовал одну за другой разные аналитические стратегии в надежде, что среди чисел и проекций поймаю ее взгляд на меня. Я не спал. Я почти ничего не ел. Так же вели себя остальные. У Трин случился нервный срыв – к моему счастью, потому что он покончил с ее вздохами и покашливаниями.