Пространство. Компиляция (СИ) - Кори Джеймс С. А.

Когда администрация Дрездена сообщила о второй и третьей фазах плана, мне показалось, будто вселенная склонилась надо мной и поцеловала в щеку. Я не мог представить большего счастья, чем наблюдать, как поведет себя протомолекула во взаимодействии с макроструктурами. Предвкушение наполняло меня до краев, а потом и через край.

Марсиан мы убили в середине моей рабочей смены. Конечно, убийство было обдуманным. Мы спланировали его, переговариваясь по недоступным для наших коллег каналам. В намеченное время я встал из-за стола, двинулся к гальюну, но задержался, чтобы ввести командный пароль. Марсиане ничего не заметили. Вернее, заметили не сразу. А потом было поздно. Мы заразили их и заперли на изолированном четвертом уровне инфекционной лаборатории. Наблюдения по первым стадиям заражения задали курс дальнейших работ, но тогда мы не могли себе позволить проследить процесс до конца, до точки, когда мы теряли над ним контроль. Так что, получив данные по начальным стадиям, мы задушили марсиан газом и сожгли тела.

Когда за группой и драгоценными образцами пришел «Анубис», я поднялся на борт со странно тоскливым чувством, к которому примешивалось предвкушение. С одной стороны, на Фебе мне было хорошо, а надежды вернуться в эти коридоры я не питал. С другой – эксперимент, маячивший на моих личных горизонтах, обещал прорыв в нашем миропонимании. Я жаждал увидеть, как эти чудесные частички выстраиваются и перестраиваются, открывая слой за слоем вложенную в них информацию, подобно лепесткам вечноцветущего лотоса.

Корабль, стартуя, довершил стерилизацию базы выхлопом дюз. Данные, полученные на зараженных марсианах, были интересными и многозначительными, но проведенному опыту не хватало биомассы. База Феба была малочисленней городской начальной школы, а наши аналитики считали, что поведение протомолекулы с увеличением доступной ей биомассы меняется так же радикально, как агрегатные состояния вещества.

На корабле, разгонявшемся в направлении станции Тот, научники собирались на камбузе, рассматривали модели, демонстрировавшие ход инфицирования, перестройки и превращения в орудие информационной структуры протомолекулы тех людей, с которыми мы недавно делили трапезу, а порой и койку. Трин, доказывая, что ее версия превосходит модель Квинтаны, так разгорячилась, что воткнула вилку ему в ляжку, и ее пришлось посадить под домашний арест. Ходили слухи, что и в других отделах научники срывались на насилие – я считал, что это естественно при таком возбуждении и рабочих нагрузках. Я невольно проецировал на нас, исследователей, объект нашего исследования. Все мы стали экзотами и тоже со временем должны были эволюционировать в нечто непредсказуемое и, возможно, великолепное.

Мы приближались к поворотной точке перед началом торможения, когда до меня дошло, что огромная печаль, поселившаяся во мне со дня, когда мать выронила стакан, куда-то делась. Я теперь не плакал, думая о ней, не пытался укрыться от этих мыслей в работе, не нуждался в наркотической анестезии. Не знаю, просто ли печаль изжила себя, или процесс превращения в научника выжег во мне способность чувствовать вину и ужасаться.

Так или иначе, это был благоприятный признак.

В эту ночь я опять не спал, только соскальзывал иногда в зыбкую дремоту. Во сне я обшаривал пустую комнату, искал клад, который непременно должен был в ней скрываться. Бодрствующий ум изводил меня стратегиями и перепроверками. Мне, как и поколениям студентов до меня, в университете сослужил добрую службу запрет на отказ от первого полученного ответа. А теперь, здесь, на протяжении одного вздоха представлялось очевидным, сомнительным и снова очевидным, что единственная надежда – в новом решении. Порыв броситься к Брауну, опровергнуть свои же аргументы и показать ему, что на самом деле стоит за данными в терминале, боролся со страхом, что так я обреку себя жить и умереть в этом зале. Мне вспомнился старый анекдот с запутавшимся в собственных рассуждениях интеллектуалом: «Я знаю, но он знает, что я знаю, но я знаю, что он знает, что я знаю», и так далее и так далее, пока тонкость рассуждения не перерастала в абсурд.

Браун ничем таким не мучился. Все утро он расхаживал по залу, улыбался и кивал товарищам по заключению. Квинтана угрюмо забился в угол, сидел один, издалека сверкая на нас глазами. С такого расстояния не разглядеть было его лица, но мне представлялся застывший на нем оскал. Альберто попробовал втянуть меня в разговор – думаю, его заботила моя мрачность.

Когда двери открылись, впустив охрану с обычной утренней трапезой: текстурированными дрожжевыми протеинами в крахмальной упаковке, которой мы заедали главное блюдо, – меня пронзил ледяной ужас, и тогда я решился. Браун, сияя, заторопился к ним. Я кинулся ему наперерез, размахивая руками, привлекая его внимание и заодно внимание охраны и людей Фонг. Что тем самым я способствовал планам Квинтаны, выяснилось позже. В мои намерения это не входило.

– Я ошибся, – проговорил я, дергая Брауна за рукав, как ребенок, добивающийся внимания отца. – Я ночью понял, что ошибся.

– Нет, не ошиблись, – раздраженно отозвался Браун. – Я перепроверил.

– Нет же. Это не все. Я понял, что это не все. Могу показать.

Охраной командовала высокая женщина с сотнями крошечных черных родинок на лице. Для меня она, как вся астерская охрана, была вроде неподвластного нам закона природы. Я еще настойчивей потянул Брауна за рукав, спеша увести его в сторону, чтобы она не слышала. Я уже не сомневался, что астеры отдадут марсианину худшее, а не лучшее. Я боялся навести ее на мысль, что мне известен верный ответ. Браун не поддавался, и тогда я склонился к его уху.

– Это не яйцо, – прошипел я. – Это опорная система стабильной нелокальности. Средство передачи информации. А может быть, и массы. Оно только похоже на биологическую структуру, потому что включает в себя биологический материал.

Впервые я уловил в глазах Брауна сомнение. И понадеялся, что этого достаточно, чтобы пошатнуть его уверенность.

– Ерунда, – произнес он.

Я слишком хорошо сделал свое дело.

– Примените имплицитный структурный анализ, – уговаривал я. – Попробуйте рассматривать мембраны не как стены, а как пути. Проследите, как идет подкрепление резонанса. Протомолекула что-то открывает. Это не пришелец, а средство, позволяющее пришельцам говорить с нами. Или попасть к нам. Не принимайте на веру, рассмотрите данные!

Браун заглянул мне в глаза так глубоко, словно мог сквозь зрачки измерить мою искренность. За нашими спинами взметнулся странный, придушенный крик, и я обернулся на звук.

Далее мои воспоминания сбиваются.

На меня никогда прежде не нападали с ножом. Мне это представлялось совсем иначе. Припоминаю, что внезапный удар сбил меня с ног. Очень громкий крик очень далеко от меня, словно множество голосов, перебивая друг друга, отдают приказы, а кому – я не знаю. В уши бьют выстрелы – тут ошибиться невозможно. Лежа навзничь на палубе, уставившись в пустой ряд глазков над собой, я был уверен, что меня пнули или лягнули в грудь, сломали ребра, но, коснувшись рукой бока, я обнаружил на ладони кровь и понял – нет. Выстрелы. Квинтана в четырех метрах от меня, голова и грудь изуродованы пулями. Очень живо вспоминается Фонг, стоявшая надо мной с пистолетом в руке, но я почти убежден, что это ложная память. Не могу представить, чтобы астеры рискнули вооружить кого-то из нас, пусть даже у нас был общий враг.

Другие обрывки воспоминаний более правдоподобны, но ни с чем не связываются. Альберто, сжимающий измазанные кровью кулаки. Астерские охранники, придавившие меня к полу, – то ли прикрывают, то ли пытаются остановить кровотечение. Запах стрельбы. Шершавый колючий пол под щекой и ладонями. Может, нормальный человек и сумел бы связать эти обрывки в целостную картину атаки, находят же люди смысл в бессвязном сюрреализме сновидений. Для меня они просто существуют. Меня не страшат разрывы когнитивного континуума – подозреваю, что они не страшат никого из научников.