Ни толку, ни проку, не в лад, невпопад... (СИ) - Шатохина Тамара

- А давайте я вас выведу.

- Да, конечно, спасибо...

Идут, о чем-то разговаривают, уже выходят на трассу, и он ее ориентирует:

- Вон там академгородок, там университет, там вон дачи...

И вдруг она поворачивается и видит, что его уши находятся не там, где у человека, - резче и сильнее пыхтит трубка Шмелевича, а мы уже почти не дышим.

- А потом при раскопках… Черноозёрья, если я не ошибаюсь, на юге Красноярского края, находят в раскопе костяные статуэтки, которым примерно четыре тысячи лет. И там изображение тоже… существа, у которого не там находятся уши. Вот вам тот самый случай, когда я ничем не могу подтвердить, что видел, общался и так далее. Да? Но я участник на самом деле и у меня нет причин думать, к примеру, что я сошел с ума.

- Почему же ты тогда, папа…?! – вскинулась Лара.

- Почему после этого я не занимаюсь вопросами космических пришельцев? Потому что со мной тогда все станет ясно, - покрутил он пальцем у своего виска и театрально взмахнул рукой: - Шмелевич окончательно свихнулся. Но по этому поводу я вот что имею сказать: или мы считаем Вселенную вечной и бесконечной… и тогда не может быть, чтобы между нас не ходили космические Миклухо-Маклаи, которые живут среди нас, как жил он среди папуасов… Или же мы не считаем Вселенную вечной и бесконечной. Но я этого не говорил, а вы не слышали и заниматься я этим не буду, потому что сразу же стану сумасшедшим в глазах общества. То есть явное дело – больной же человек!

Я слушала его рассказы, как завороженная.

Наверное, Раиса Яковлевна, мама Ларисы, видела мою влюбленность. С высокой долей вероятности могу предположить, что сам объект о ней даже не подозревал или просто не воспринимал, как что-то стоящее внимания. Явно ведь наработал стойкий иммунитет на это дело, работая со студентами. И вот это умолчание и будто бы невнимание старших Шмелевичей, которые на самом деле были, скорее всего, деликатностью и признанием моего права на чувства, делали этих людей, их личные принципы и семейные отношения идеалом для меня и примером для подражания на будущее. Год за годом всё в этой семье происходило на моих глазах…

Однажды за чаем в ответ на какую-то реплику жены Шмелевич тихо засмеялся:

- Лучше бы ты ревновала меня к молоденьким студенткам, Раинька - ревновать к любимой работе дело очень неблагодарное.

- Мне лучше знать, Миша, что и как тут делать, - печально ответила она, - молоденькие студентки не отберут тебя у меня, для этого ты слишком умен, а вот твоя работа…

Так и случилось. С одной из экспедиций Ларисиного отца привезли неживым. Я тогда была уже замужем и любила своего Ваню, но переживала сильно. Пару раз носила красивые камушки на могилу профессора, как у них это принято – не цветы. А потом запретила себе туда ходить, потому что и в самом деле будто оставляла вместе с теми камушками частичку своей души рядом с ним. Я долго скучала по его чуть сумбурным рассказам и быстрому говорку, по ароматному табачному дыму и теплой атмосфере внимания и заботы супругов друг о друге не напоказ, а потому что вот так… и только так для них и возможно было.

А его мистические рассказы в свое время, наверное, сделали моё мировоззрение, как у них говорят. Я стала смотреть на людей под иным ракурсом, с точки зрения интересности их для меня и полезности общения с ними. Быстрее взрослела и умнела, наверное.

Он получал свой жизненный опыт на раскопах и в экспедициях, в общении с очень многими и разными людьми, а я перенимала его с удивительными рассказами, его мыслями по этому поводу, комментариями... Мир разнообразен! Настолько, что от этого даже страшно и хорошо, что не всё это многообразие мы видим, а если вдруг… то находим пускай даже и самое нелепое объяснение нечаянно увиденному и благополучно о нем забываем, потому что так проще жить.

Где-то через год после ухода Лариного отца мы с ней поехали в одно место. Это была поездка в память о нем и туда, где можно было буквально коснуться его рассказов, почувствовав их материалистичность.

Пушкинский заповедник, городище Воронич возле Тригорского… В древности там был городок, крепость, а теперь крохотное кладбище. Мы с Ларой взяли экскурсию по дому и парку поместья, прошли и к старинному городищу. Летний погожий день, раздолье вокруг… Широченный простор с громадами облаков над головой и заливными лугами с извилистой лентой реки внизу. Виды такие, что без преувеличения дух спирает, а у меня в ушах будто живой звучит быстрый говорок:

- И связано у меня с этим местом целых три странноватых воспоминания. Первое – есть там такой крутой эскарпированный склон, то есть такой склон… сделанный очень крутым. Возле него даже днем неприятно ходить. Ну ладно… будем считать, что это я такой нервный, но там неприятно находиться очень многим людям. Вот такое место. И что там может быть? – пыхтел он своей трубкой, - там в землю зарыт большой деревянный ящик с камнями, чтобы держать склон крутым, а я думаю, что в нем еще и люди… Говорил об этом с экскурсоводом. Ну нет, так нет! Но тяжелое впечатление от места есть. Я ходил по всему городищу свободно, но туда старался не подходить даже днем.

И второе… - лукаво улыбался он, - есть в Тригорском любимая скамеечка Вындомского, которую в наше время вольно переименовали в скамью Онегина. Александр Максимович Вындомский основал это имение и похоронен был потом на городище Воронич, а его внук - собственно Вульф, как раз и есть тот человек, что увел Анну Керн у Пушкина. Любопытный был субъект – глубоко и серьезно интересовался спиритизмом и с помощью сеансов пытался ни много, ни мало – вызнать причину таланта Александра Сергеевича. Ну мы не о Вульфе… любил Вындомский сидеть на этой скамеечке – с удивительным видом на лесистые холмы и реку Сороть. И-и-и… мои студенты вдруг прибежали в панике – какая-то большая фигура метра четыре ростом и большое лицо смотрит сверху вниз… А я к тому времени уже знал, что, если в Инженерном замке стоит портьера под углом… - показал он, поставив руку параллельно земле, неспешно оглядел нас и продолжил:

- И начинаются странные звуковые эффекты, нужно сказать «здравствуйте, Ваше Величество». И любые эффекты исчезают… И когда я вместе с одной девушкой из экспедиции сидел на этом месте, она вдруг говорит – смотрите, смотрите! И да – огромная фигура… Причем на первый взгляд будто в темной ночной рубашке, а это плащ, представьте себе, такой старинный с завязкой у шеи - бантиком. Большое лицо… прижизненные портреты не сохранились, а рисовать я не умею, но лицо его хорошо помню даже сейчас. Но вот он склонился к нам и так смотрит, чуть улыбаясь. И я говорю – «здравствуйте, Александр Максимович». Девушка повторила то же самое. Фигура исчезла. Это было лично со мной и, получается, у меня есть свидетель живой… - задумался он.

- И остальные студенты… я научил их как нужно говорить и кому-то это пригодилось. И еще одно… когда ночью идешь по тропинкам Тригорского, то по дорожкам движутся такие жидкие световые столбы. Они ведут себя очень целенаправленно… идешь по дорожке и видишь, что один отсекает тебя справа, другой слева, третий спереди. Но если свернешь на газончик, то они туда не сворачивают, двигаются исключительно по тропинкам. Сошел ты на травку и тебя перестают замечать… Их легко обогнать, уйти от них, потому что движутся они неспешно. И опять же – выйдешь за пределы парка и нет их, только в самом парке… Может это туман, может еще что и тогда не только я, но и студенты там собрались не совсем нормальные все, невротики…

- Ну зачем так психовать, Миша? Понятно же, что там не просто так, - качнула головой Раиса Яковлевна, - и жизнь намного сложнее, чем кучка невротиков в тумане. Да… а почему мне ты не показал этих призраков, не провел там ночью?

- Побоялся… ты ходила тогда Ларочкой. Я совсем не хотел, чтобы ты туда приезжала, помнишь? Слишком уж… необычное там место.

- Если бы я иногда не приезжала к тебе сама, то и нашей Ларочки до сих пор бы не было, - отрезала она.

Наверное, мы с Ларкой слишком хотели увидеть все это, слишком ждали подтверждения его словам, будто это дало бы коснуться его памяти или частички его души, которую он явно отдал тем местам. Не знаю, что бы мы сделали, увидев огромный призрак помещика или те туманные столбы? Набросились бы в дурном энтузиазме с разговорами или кинулись удирать с дикими криками?