Осторожно, двери закрываются! - Пичугина Наталья

Здесь он хранил свои первые непризнанные работы. Те, которые лились из души. Это были окна в его внутренний мир. Но великие метры отвернулись от них, сказав, что не стоит тратить силы на ерунду. Он помнил, с какой надеждой организовывал выставку, как тщательно отбирал работы, настраивал свет в помещениях, придумывал и оформлял антураж. Ему хотелось произвести на людей такое впечатление, чтобы запомнилось даже пространство, окружавшее его картины. Теперь подобное усердие кажется смешным, когда знаешь, каким был финал. После провала хотелось растоптать все, но мудрая мама успела опередить его, собрала и спрятала в чулан. После он увез их сюда, развесил по стенам, как напоминание, как урок, который нужно было вынести из случившегося. Глядя на свои творения, слушая гул метрополитена, он чувствовал уверенность, что не все потеряно.

В отличие от прочего окружающего мира, подземка его завораживала. Мама рассказывала, что в младенчестве она частенько гуляла с ним рядом с метро, а если начинались капризы, то спускалась по эскалатору на станцию, всякий раз удивляясь происходившим метаморфозам. Плач прекращался, глаза закрывались, либо, наоборот, широко открывались от любопытства. Весь персонал станции уже их знал и приветствовал улыбками. Даже карандаш впервые оказался у него в руках в поезде, в одном из долгих переездов по Москве. Сейчас он редко бывает на той станции, да и люди там работают уже другие.

— Извините, вы не подскажете, как выйти к Парку Горького? — юный женский голос пропел откуда-то снизу. Стряхнув детские воспоминания, он огляделся.

Она была смешной и несуразной: маленькая, худенькая, светлые короткие волосы топорщились из-под сбившейся на лоб банданы, а огромные очки делали лицо каким-то по-детски обиженным. Тяжелая папка с чертежами все время норовила застрять между пассажирами, и это заставляло ее нервничать. Ему стало ее жаль, он облокотился двумя руками за верхний поручень, загородив ее фигурку от нависающего электората. Благодарно пискнув, она снова вопросительно уставилась на него. Тут его осенило, что был задан какой-то вопрос, и от него ждут банального ответа.

— Парк Горького, — объявил голос. И поезд стал снижать скорость.

Девчушка направилась к дверям, активно работая локтями. Он не знал, что на него нашло в тот момент, какая-то сила вытолкнула за ней на совершенно ненужную станцию.

С той встречи жизнь обрела смысл. Она стала окрыляющей музой, открывшей безмерную высоту чувств, подарившей сказочную красоту окружающего мира. Вдруг все стало получаться, появилось общее дело, которое вдохновляло на творчество. Он поймал свою волну и чувствовал себя комфортно. Его картины заиграли новыми красками, сюжеты ожили. Полет фантазии временами уносил так далеко, что возвращение на землю происходило через несколько дней, а то и недель. И везде она была с ним. Ее легкое прикосновение по утрам, нежные поцелуи мимоходом в течение дня и даже хмуро сдвинутые брови в минуты недовольства — все было дорого. Может быть, в тот момент он не понимал, насколько ценны эти мелочи, но наслаждался ими, купался в них.

Они купили машину. Оказалось, она лихо управляется с ней в отличие от него. Метро отодвинулось на дальний план, но временами он уговаривал ее спускаться туда, чтобы просто побродить по какой-нибудь новой станции. Их неземные интерактивные интерьеры удивляли, хотелось рассматривать детали и любоваться общим планом. Конечно, они отличались от тех основательных советских, имеющих лоск и шик. Но легкость, лаконичность и простота пленяли их обоих. Кроме того, ему нравилось сочинять страшные небылицы про жителей подземки, смотреть на ее искренний испуг и слышать, как она смеется над своими страхами. А потом они вместе придумывали веселую концовку каждой истории, чтобы, как говорила ее мама, не ложиться спать испуганными.

Да, она была его синей птицей, на крыльях которой можно было взлетать высоко, чувствуя восторг, тем больнее стало падение…

Однажды, она просто не вернулась.

Уехала на симпозиум в другой город. Как обычно, звонила по утрам на скайп, интересуясь делами, сетовала на треклятый дождь и промозглую сырость, куталась в теплый свитер и пила свой любимый утренний кофе. А вечером звонил он, чтобы спросить, как прошел день, какие новые «ужасные» творения придумали молодые архитекторы и на какой стадии находится их борьба с уважаемыми мастодонтами. Они могли часами болтать о всякой ерунде, смеяться, подшучивая друг над другом или спрашивая дельного совета по вопросу, в котором сомневались, потому что ценили мнение друг друга. Только об одном они никогда не говорили, о том, как скучают, потому что знали, что каждый ждет этих утренних и вечерних звонков. Слова были не нужны.

Прошло три дня, а на четвертый телефон не зазвонил. Сердце защемило, бухая медленно, тоскливо и беспомощно. Он уговаривал себя, что все хорошо и вечером снова услышит ее голос. Но телефон молчал, тревожное эхо длинных гудков вонзалось в мозг и дробило остатки уверенности на атомы. Все попытки дозвониться до ее коллег остались безрезультатными.

Не собирая чемодан, схватив только паспорт, он вызвал такси в аэропорт. Во время полета стюардессы обходили его стороной, понимая по его невидящему взгляду, устремленному в темноту за иллюминатором, что стряслась беда. Спускаясь по трапу, он уже все знал, почувствовал.

А потом была серая мгла, окутавшая с ног до головы, заткнувшая уши, глаза, рот, а главное, выхолодившая душу. Не стало чувств, мыслей, разговоров, только мерзкая липкая тишина.

Минул год. Темнота снаружи рассеялась, перебравшись внутрь.

Горе утопило его. Иногда ему снилось, что он, захлебываясь, идет ко дну. Воздуха не хватало, глубина затягивала его, сковывала руки, высасывая вдохновение. Мама понимала и находилась рядом, просыпаясь от его ночных криков, убаюкивая и обещая, что время лечит. Если бы не ее терпение, он бы позволил темноте утянуть себя и не вернулся бы, так же, как и она, его муза, его птица счастья.

Родители — единственные нити, которые связывали его с этим миром. Как в детстве, они выхаживали его, ненавязчиво, без упреков. В один из дней он вдруг взглянул на свою маму и увидел ее белые, седые волосы, которые еще недавно были шикарно каштановыми, на отца, тихо сгорбившегося над газетой. Какими постаревшими стали эти близкие люди, как будто прошло несколько лет. Отголоски стыда коснулись его замерзшего сердца. Надо найти в себе силы, чтобы начать жить, хотя бы не ради себя, но ради них.

Он вырвался из душной квартиры в промозглую сырость улицы. В последнее время что-то не клеилось: ни в жизни, ни на работе, ни в душе. Замерло и замерзло, покрылось инеем. Казалось, что его колкие льдинки, как алмазная щетка, покрыли все изнутри. Было не больно, не страшно, было все равно. Равнодушием сквозило из души, и он почти забыл, когда же это произошло. Медленно шагая вдоль серых домов, вспоминал, как совсем недавно мир был полон красок, хотелось брать кисти и рисовать, рисовать, впитывать красоту и делиться ею… Черные силуэты деревьев обрамляли грязный асфальт, тяжелые тучи грозили пролиться холодным дождем. Природа оплакивала его состояние, сморщившись, спрятавшись в раковине.

Впереди вспыхнуло что-то рубиново-яркое. Как будто всполох распорол тоскливую серость улицы. Магическая «М»: уМиротворяющая, безМятежная, Манящая, дышащая теплом… Захотелось нырнуть туда, почувствовать запах подземных механизмов, лишенных возможности думать, понимать, принимать или отталкивать. Поезда жили своей жизнью, не зависящей от проблем на поверхности. Они гоняли ветер в туннелях, шепотом делились новостями.

— Знаешь, вчера на «Щелковской» опять забарахлил двигатель, наверное, старею. Спишут скоро.

— Да брось, механика иногда сбоит у каждого. Не бойся. Я вот давно уже бегаю, много чего повидал. Слышал, что новую станцию откроют на следующей неделе.