Патриот. Смута. Том 12 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич

Но людно было на улицах. Встречали нас, кланялись.

А еще шумно и гомона много. Работал город. Мастеровые что-то ладили. Слева от улицы, ведущей к основным воротам кремля, размещался торг, где помимо местных, уверен, много приезжих было.

— Паломники. — Проговорил едущий подле меня воевода. — Монастырей много у нас, вот и люд идет издалека поклониться святыням. — Вздохнул, добавил. — Смута всех запугала, до бедности, до края довела. Одна на бога надежда. Молятся православные люди всем миром. Услышит господь, помилует за грехи наши. А грехов-то поди… — Уловил я на себе его взгляд. — Видано ли, Годунова на трон посадили. И послала нам господь… Сколько? Три года без лета? Снег в июне, дождь, слякоть, холод и голод. Скинули… — Он сокрушенно помотал головой. — И что? Только хуже стало.

— Патриарх говорит, что конец Смуте идет. Видел он четырех всадников. Ну а за ними, сказал… За ними благодать.

Не уверен, что я верно трактовал изречения Гермогена, но как-то поддержать в верном ключе диалог с воеводой было нужно. Показать, что скорблю я о делах тяжелых для Руси. Человек прошлого, он же всегда в боге и в отношении к нему проблемы ищет. Неурожай, значит господа прогневал. Болезнь, падеж скота, прочие невзгоды, то же самое. И если в язычестве связь была более прямая, то с приходом христианства сложнее все стало, но мистическое верование в божественное провидение, а также преступление и наказание не ушла никуда. А куда ему деваться? Даже в мой просветленный век двадцатый многие считали напасти всякие, которым находились логические объяснения — карой господней. Чего говорить про людей семнадцатого века-то.

Понял, что задумался и пропустил пристальный взгляд воеводы.

— Ты… Ты с патриархом говорил?

— Да. И с Гермогеном, и с Филаретом Романовым.

При упоминании второго Андрей Васильевич как-то сморщился. Мол, какой это патриарх.

— Говорил. Он и службу для войска служил. Все люди служилые отстояли за то время, пока были в Москве или в Филях. — Я пояснял, пока мы двигались через посад к кремлю. — Патриарх стар, говорили мы о передаче постепенной его полномочий Филарету. Все же, человек он уважаемый, известный. Пока жив еще сам Гермоген, он его подучит, в молитвах вместе они время проведут. Благодать. — Я пожал плечами, показывая, что не очень понимаю всю эту религиозную тему. — Она от одного к другому перейдет. От наставника к ученику.

— Романов с Тушинцами же был. — Мотнул недовольно головой воевода.

— Да. Натерпелся он за эти десять лет сильно. Годунов его в монахи постриг, потом еще и Тушинцы к себе прибрали. Нелегкая жизнь.

— Так… — Воевода потише говорить стал. — Может это за грехи его? За гордыню.

Мы подъехали наконец-то к воротам. Голицын махнул рукой, приказал открывать, и створки заскрипели. Мост через небольшой ров начал опускаться.

— Может и за гордыню. Но я говорил с ним. Толковый человек. А нам, как Смуте конец положим, нужен такой. В городках всех, в церквях по-разному писание читается, единого канона нет. Многое утрачено, утеряно. А я считаю… — Толкнул коня пятками, начали мы внутрь кремля въезжать. — Я считаю, что единое писание должно быть во всех храмах на Руси матушке и по одному молиться надо. И чтобы латинянам не проигрывать в спорах, в диспутах, учиться.

Воевода слушал, кивал.

Мы добрались наконец-то до терема воеводы. В целом, почти ничем не отличался он от виденных мной ранее. Больше всего напоминал крупное строение из Серпухова. Тоже был отделен отдельным частоколом и имел широкий, просторный приемный покой.

Туда-то мы основным составом и вошли. Большая часть охраны осталась ожидать во дворе. Люди Заруцкого в массе своей с парой вестовых отправились получать продовольствие. Им было обещано снабжение, вот и распорядился воевода. Ну а мы втроем по большому счету, потому что других воевод и полковников с нами не было, сели за стол.

На нем была раскинута карта, придавленная к столешнице двумя массивными подсвечниками. Света дневного нам хватало. И я приметил на карте расставленные деревяшки наподобие матрешек.

Уверен — это обозначения действующих сил.

Андрей Васильевич навис над всем этим, махнул рукой.

— Вот. Выходит, так как-то. — Он еще раз повторил то, что я услышал от него по диспозиции при встрече. Только более наглядно с обозначениями.

Заруцкий смотрел, свел брови, проговорил:

— Похоже, да, воевода. Думаю, тут все более-менее четко. Только…

— Только? — Повернулся я к нему.

— Здесь все силы под Смоленском. А оно не так.

— Так вот. Еще в Вязьме и вот тут… — Андрей Васильевич указал на выведенные ближе к Можайску польские войска.

— Так, да не так. — Казак со знанием дела подошел, навис над картой.

Через минут пять он построил некоторую диспозицию.

Выходило, что под Смоленском стоит сейчас порядка двадцати тысяч человек. Может даже несколько больше. Но, здесь сказать сложно, потому что кто и где не ясно. Разведка-то сведения приносит очень медленно. Никакой рации, связи, да и просто вестовых более менее толковых, нет и в помине. Информация приходит с колоссальным опозданием.

Но! Что важно. У противника такая же проблема. Поэтому маневрировать, двигаться, делать то, что не ожидают, и там, где возможно минимальное сопротивление, самый отличный план. Когда слухи приходят медленнее, чем сам их источник, войско например, это верх мастерства.

— Дело какое. — Заруцкий хитро взглянул на нас. — Ляхи, как и мы, далеко не едины.

— Интересно. — Я смотрел на него, ждал дальнейших слов.

— Смотри, господарь. — Он словно на вкус это слово попробовал. — Смотри. Мы. Мы же там были, мы Жигмонту служили, но он… — Повисла пауза, казак ощерился, видно было, что хотел польского короля обозвать, но решил, что при мне этого делать не нужно. Все же я тоже в, его понимании, царь. А все мы, власть имущие, братья. — Казна его пуста. Смоленск как кость в горле ему. Взять хочет, а проглотить никак. Застрял.

— Так, а что люди его? — Я задумался. Если королю нечем платить, это же замечательно. Ударь, надави, и шляхта-то побежит.

— Люди… — Заруцкий крякнул. — Сказал бы я, господарь, какие там люди. — Лицо его выражало полное неуважение к собравшимся под Смоленском силам.

Он вздохнул, помотал головой.

— Ты прости меня, господарь, я человек простой. Умных речей не знаю. Скажу, как есть. С начала. Жигмонт с Сапегой, который Ян, а не тот, что с нами за Диметриуса стоял, к Смоленску — то еще год назад подошли. Но толку-то особо поначалу не было. — Он ощерился. — Шляхта крепости осаждает плохо. Они в поле лихо бьются, ой лихо. А на стены лезть… Не шляхетское это дело под пули да ядра идти. Да и где же простор-то для удали шляхетской? Нет его на стенах городов и острогов. Там теснота и ближний бой — рожа к роже. А панам такое не по духу.

Я слушал, внимал. В целом толково все Заруцкий объяснял.

— Станислав Жолкевский. Хоть и шляхтич, но человек толковый. Он сразу, как я понял, выдал королю, что без пушек и пехоты штурмовать не выйдет. Да и осаждать плохо получится. Но, после первого штурма, что еще осенью был. Почти сразу как лях к городу подошел. Вот, значит. После первого штурма к ним черкасы пришли.

— Черкасы?

— С запорожья. Много казаков. — Судя по лицу Заруцкого, эту братию он не очень-то любил. Вроде бы такие же казаки, как и он и люди его, но вот, видимо, не сошлись они во мнениях и в подходах к жизни.

— Дальше.

— А дальше что. Зима была. Это я все же по рассказам знаю. Я тогда за Диметриуса был. А как побили его, так Тушинский лагерь сам собой разбежался… — Он вздохнул. — От ужаса, паники и по дурости-то, большим счетом. Ну я тоже разбежаться решил со своими молодцами. Мы-то к Шуйскому на поклон идти не могли. Вот и к ляхам. А, черт… — Мотнул сокрушенно головой. — Лучше бы на Дон шли.

— Давай дальше. Что там у них по силам, по войскам, по воеводам.

— Да что. Прибыли мы. Взяли нас в оборот. А там… вроде бы и войска больше стало. Только, как при осадах часто бывает, отряды всех этих сидельцев заполнили пограничье. Людей бить, хлеб отбирать, грабить, убивать. Поначалу этим промышляли черкасы. А потом, уже все больше и больше шляхта потянулась.