Красный генерал Империи 3 (СИ) - Смолин Павел

Манифест был оглашён в Государственной думе двадцать первого декабря.

Государь приехал в Таврический дворец лично. Это было необычно — государь в Думе бывал редко, по большим случаям. Но этот случай был больше всех. Он вошёл в зал, и зал встал. Он прошёл к трибуне сам — не послал чиновника читать, а читал сам, своим голосом, негромко, но внятно. Я сидел в ложе, отведённой членам будущего Государственного совета. Рядом сидели Кондратенко, Кони, несколько других. Сосо сидел не со мной — он сидел на думской галерее, среди партийных, где ему по его тогдашнему положению и место было. Ленин сидел в первом ряду думских социал-демократов.

Государь читал манифест в полной тишине. Я смотрел на лица. Я видел кадетов, октябристов, правых, левых — и я видел, как по мере чтения на этих лицах меняется выражение. Они шли в Думу в это утро, не зная точно, что услышат. До последнего ходили слухи: одни говорили, что государь распустит Думу, другие — что введёт военное положение, третьи — что отречётся в пользу Алексея при регенте. Никто не угадал. То, что читал государь, не угадал никто, потому что такого в русской истории не было: государь не уходил и не закручивал гайки, а сам, по своей воле, передавал власть, оставаясь государем.

Когда государь дочитал до строк про власть как служение — я видел, как Ленин в первом ряду медленно наклонил голову вперёд и так и сидел, глядя в пол, очень внимательно слушая. Я знал этот его жест по нашим встречам в Куоккале — так он слушал то, что заставляло его думать, а не то, с чем он был заранее согласен или не согласен.

Когда государь дочитал до конца и произнёс последние слова — про труд и согласие — он сложил листы, поднял глаза на зал и сказал негромко, уже не по тексту, а от себя:

— Господа. Я сделал это по совести. Я прошу вас принять это так же — по совести. России теперь нужна не борьба, а работа. Я свою часть сделал. Дальше — ваша.

И сошёл с трибуны.

Зал несколько секунд молчал. А потом встал — весь, целиком, и левые, и правые, — и стоя проводил государя долгим молчанием, какое бывает сильнее всякого крика. Не было оваций. Овации были бы мельче того, что происходило. Был полный зал стоящих людей и тишина. Государь прошёл через эту тишину к выходу и вышел.

Я в ложе сидел и не мог встать сразу — у меня в ногах не было силы. Кондратенко это заметил, наклонился, тихо взял меня под локоть, помог подняться. Я встал. Я стоял вместе со всеми и смотрел вслед государю.

Девять лет.

Новое правительство формировалось всю вторую половину декабря и первые недели января.

Председателем Совета министров стал Ленин. Это было неизбежно — социал-демократическая фракция была крупнейшей в Думе, и по новому порядку правительство формировало думское большинство. Государь это знал заранее, ещё с августа, и принял. Я при первой их официальной встрече — государя и Ленина — не присутствовал, но мне о ней рассказали оба, по отдельности, и рассказы сошлись. Они говорили час с глазу на глаз. Государь потом сказал мне: «Николай Иванович, он умён и он честен, хотя он мой противник по всему. Я с ним смогу работать». Ленин сказал мне иначе, по-своему: «Знаете, Николай Иванович, я к нему шёл с готовым презрением. А вышел с уважением, которого сам не ожидал. Он не тот, кем я его считал тридцать лет. Это, между прочим, ваша работа — вы его таким сделали». Я ответил Ленину то же, что говорил всем: «Я его не делал. Я ему помог стать тем, кем он мог быть».

Заместителями Ленина в Совете министров стали трое, по балансу думских сил: меньшевик Мартов, октябрист Гучков, кадет — взяли умеренного, договороспособного. Это был тот баланс, на котором правительство могло устоять: большевики у руля, но не одни, со связанными руками союзников и оппонентов в самом Совете.

Военным министром стал Кондратенко. Это назначение я провёл сам, и провёл с радостью. Кондратенко был тем военным, какому армия верила, какого знала по Артуру, со звездой Георгия, с думским авторитетом восьми лет, человек без партии и без интриги. Армия его приняла спокойно — а спокойствие армии в дни перемены власти стоило дороже золота.

Морским министром стал Чичагов — по тем же основаниям, флотский, заслуженный, неполитический.

Министром внутренних дел стал Селиванов. Я его вызвал из Хабаровска. Это было трудное решение — он держал Дальний Восток шесть лет, и без него край оставался без хозяина, — но мне нужен был на внутренних делах человек, который понимал моё главное условие: внутренние дела ведутся без репрессий, без охранки старого образца, без провокаторов. Селиванов это понимал лучше всех, потому что мы с ним об этом говорили десять лет. Дальний Восток я передал Северцову — он вернулся в Хабаровск товарищем министра по краю, с тем кругом, который мы там за двенадцать лет собрали.

И — Сосо.

Иосиф Виссарионович Джугашвили стал народным комиссаром по делам национальностей. Это был новый наркомат, какого в прежней России не было, — я его придумал и провёл специально под Сосо и под ту работу, какую он вёл при мне шесть лет. Ему было тридцать три года. Он был самым молодым в правительстве. Он был единственным в правительстве, кто пришёл туда не из думской фракции, не из старой бюрократии и не из военных, а из моей канцелярии — то есть, по существу, от меня.

Я знал, что это назначение вызовет толки. Я знал, что скажут: Гродеков провёл своего человека, грузина, бывшего секретаря, на наркомат. Пусть говорят. Я за шесть лет вырастил государственного человека из того, кто без меня стал бы — он сам это сказал — палачом. И я ставил его туда, где он принесёт больше всего пользы и где его страшная сила будет служить, а не пожирать: на работу с теми самыми окраинами, у которых, по его собственным словам государю, «свой счёт к империи, и счёт справедливый».

Государственный совет — старшую палату, связующую корону, правительство и Думу, — возглавил я.

Я принял это место с тем условием, какое поставил государю в августе: я буду на нём, пока хватит сил, и буду готовить себе смену. Государь условие принял. Витте — почётно, по старости и слабому здоровью — вошёл в Государственный совет при мне, без должности, советником; он был жив, хотя и сдал сильно, и я был рад, что он дожил до этого дня и увидел, чем кончилось то, чему он сам в шестом году вызвался быть посредником.

В первый день нового года, первого января тринадцатого, Сосо пришёл ко мне утром, до всяких визитов и поздравлений.

Он пришёл один. Сел напротив. Долго молчал.

— Николай Иванович, — сказал он наконец. — Я наркóм.

— Наркóм, — подтвердил я.

— Шесть лет назад я хоронил Като в Тифлисе и не знал, зачем мне жить. Вы ко мне тогда приехали. Я Вас спросил: «Кто Вы такой?» Я тогда не понимал, кто Вы. Я думал — генерал, который зачем-то приехал к опальному грузину-социалисту. Я Вас тогда чуть не выгнал.

— Я помню.

— Сейчас я наркóм правительства новой России. В тридцать три года. Из ссыльного, из подпольщика, из человека, который через год-два сел бы навсегда или повис бы на виселице. — Он посмотрел на меня. — Это сделали Вы.

— Нет, Сосо, — сказал я. — Это сделали Вы. Я только не дал Вам пропасть. Идти Вы шли сами.

Сосо помолчал.

— Вы мне в декабре прошлого года, год назад, сказали странную вещь, — проговорил он. — Вы сказали, что у Вас самого впереди немного и что если Вас не станет, я Вашу часть подберу. Я тогда сказал «подберу» и не до конца понял, что говорю. Сейчас понимаю. Вы меня к этому готовите. Все шесть лет. Наркомат — это не конец. Это начало того, к чему Вы меня готовите.

Я посмотрел на него долго.

— Да, — сказал я. — Не буду лгать. Да.

— Я готов, — сказал Сосо. — Я Вам это говорю первого января. Я готов. Когда Вас не станет — а Вы живите долго, я Вам этого желаю всем сердцем, — но когда Вас не станет, я Вашу часть подберу. И я её поведу так, как Вы меня научили. Без палачества. С работой вместо торжества. Видя человека там, где раньше видел врага. Я это запомнил. Я это не забуду.