Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей

Умка с криком бросилась на него, взмахнув гарпуном, но предатель быстрым, отработанным движением выбросил левую руку. Из его ладони прямо в лицо девушке полетела горсть серого порошка.

Анкальын захрипела, выронила оружие и, схватившись за глаза, ослепленная жгучим пеплом и толченым корнем, осела на снег. Барс с яростным визгом вцепился старейшине в ногу, но старейшина небрежно отшвырнул подрастающего зверя тяжелым пинком так, что тот отлетел в кусты, жалобно скуля.

Я попытался сбросить нанайца, но тот намертво стиснул мое горло. Его глаза горели безумием наперевес с торжеством. Он занес нож, целясь мне прямо в глаз.

— Мое имя забудут, казак. Но твой лагерь сгорит, а вы перебьете друг друга, как бешеные псы. И ты подохнешь первый! — Прошипел старейшина, брызгая слюной.

Он с силой опустил нож. Но лезвие остановилось в двух дюймах от моего зрачка.

Старейшина замер. Его безумные глаза расширились, изо рта вырвался булькающий, нелепый звук. Хватка на моем горле ослабла.

Сквозь меховую куртку старейшины, прямо из центра его груди, с влажным хрустом вышло широкое лезвие плотницкого топора.

Кровь хлынула на меня горячим потоком. Старейшина обмяк и тяжело завалился на бок, оставляя нож торчать в мерзлой земле рядом с моим ухом.

Я судорожно глотнул воздуха, отталкивая от себя мертвое тело, и поднял взгляд.

Надо мной стоял тяжело дышащий Федька. В его глазах не было ни капли той наивности, что я привык в них видеть. На скуле наливался синяк от недавней лагерной потасовки. За его спиной, опираясь на ствол кедра здоровой рукой и сжимая окровавленный топор, стоял бледный, как полотно, Гришка.

— Как вы… — прохрипел я, откашливаясь и садясь.

— Ты думал, мы совсем ослепли от своих петушиных боев? Я видел, как ты за калитку рванул, Жданов. Понял, что неспроста. И Федора кликнул, — тяжело говорил Гришка, сплевывая густую слюну

Федька подошел к ослепшей Умке, помогая ей промыть глаза талым снегом из фляги.

— Амбары потушили. Архип первый с ведром бегал. Поняли все, что подстава. Травин их сейчас там мирит матерным словом и колотушками. А этот… — он пнул сапогом тело старейшины. — Этот свое отбегал.

Я медленно поднялся, потирая саднящее горло. Барс, прихрамывая, подбежал ко мне и ткнулся влажным носом в ладонь.

Раскол был преодолен, склады спасены, а главный диверсант лежал у наших ног. Но победа почему-то не принесла облегчения.

Из глубины тайги, со стороны распадка, где мы три дня назад бились с волками, вдруг раздался низкий, протяжный звук. Это был не тигр. Это был рожок. Гулкий, медный, военный.

Мы разом обернулись к реке.

Ледоход на Амуре ревел, как тысячи раненых зверей, но сквозь этот первобытный грохот явственно проступал лязг железа и сухие щелчки барабанов. Три огромные джонки, не обращая внимания на плывущие льдины, маневрировали, поворачиваясь к нашему берегу бортами. Прямоугольные паруса из бамбуковых циновок хлопали на ветру, а в черных амбразурах зловеще поблескивала бронза пушек.

В лагере повисла мертвая, ледяная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием людей.

— Выкатывай наши орудия… — срываясь на хрип, скомандовал Травин. Сотник понимал, что это конец. Деревянный частокол не выдержит и десятка ядер. Острог разлетится в щепки вместе с нами.

— Не надо пушек, Михаил Глебович. Залпом мы их только разозлим. Дайте мне лодку. И Терентьева. Пойдем разговаривать. — я шагнул вперед, застегивая ворот тулупа.

Травин уставился на меня, как на безумца.

— Ты белены объелся, Жданов? Это регулярная армия. Они не разбойники и не авантюристы. Они пришли нас сжечь!

— Если начнется бой, погибнут старообрядческие дети и женщины. А я знаю, что им предложить. Вань, парусину неси. Британские штуцера, которые мы с трупов сняли, туда заверни. Возьми красные кушаки хунхузов и ту грамоту с печатью, что мне богдойский посол зимой оставил, — я повернулся к Терентьеву.

Через десять минут мы с Терентьевым, безоружные, если не считать ножей за голенищем, отталкивали веслами льдины, правя утлую оморочку прямо к флагманской джонке. Из бойниц корабля на нас смотрели десятки фитильных ружей.

На палубу нас подняли грубо, бросив на скользкие, пропитанные смолой доски. Вокруг стояли маньчжурские гвардейцы в синих стеганых куртках с медными бляхами.

Из резного павильона на корме вышел человек. Это был невежливый далама-дипломат. Военный мандарин. На нем была тяжелая кольчуга, покрытая шелком, а на шапке трепетало павлинье перо. Его узкое, жесткое лицо пересекала сеть мелких шрамов.

Я молча развернул шелковый свиток с зимней печатью посла и протянул ему.

Мандарин брезгливо взглянул на бумагу, затем на Терентьева, и резко бросил короткую фразу.

— Говорит, что мы — волосатые северные варвары, незаконно занявшие землю императора. Он командующий, и он пришел стереть наш лагерь в порошок.

— Переведи ему, Вань, дословно: «Разбив наши стены, вы не уничтожите нас. Мы просто уйдем в сопки. Местные племена вас ненавидят. Вы пытались сделать их рабами, а мы сражались с ними плечом к плечу. Уйдя в тайгу, мы поднимем их всех».

Я пнул ногой сверток. Парусина развернулась, явив палубе два новеньких английских штуцера с оптикой и охапку окровавленных красных повязок хунхузов.

— Скажи ему, Ваня: «Британцы, которые тайком мыли здесь золото, уже мертвы. Их убили мы. Хунхузская орда, которая грабила эти земли, уничтожена нами прошлой ночью. Мы знаем каждую тропу и каждый брод. Если вы начнете войну, вы на десятилетия увязнете в тайге, теряя солдат, и не добудете отсюда ни унции золота».

Я сделал паузу, чеканя каждое слово:

— Но если вы уберете пушки, вы получите сильного, вооруженного соседа, который сам будет охранять эти северные рубежи от пиратов и европейцев. С нами выгоднее торговать, чем пытаться нас выжечь. Мы — люди дела.

Терентьев перевел. Мандарин слушал, не меняя выражения лица. Затем он громко, лающе расхохотался. Гвардейцы вокруг заулыбались, не опуская ружей.

— Варвар с немытым лицом рассуждает о выгоде Поднебесной? Командующий говорит, что животные не умеют вести дела. У вас только сталь и кровь, — перевел Иван сквозь зубы.

— Я знаю цену китайским традициям. И я не варвар.

Мандарин прищурился. В его глазах блеснул жестокий, азартный огонек.

— Он говорит… — Ваня запнулся, явно не веря своим ушам. — Если ты, русский медведь, знаешь обычаи умных людей, то докажи. Накрой ему чай. По всем правилам Гунфу Ча, церемонии истинного мастерства. Сделаешь хотя бы одну ошибку, нарушишь порядок — и вас обоих повесят на мачте, а лагерь сожгут. Если проведешь церемонию достойно, то он выслушает твои деловые предложения.

— Я согласен, — ответил я прежде, чем Терентьев успел начать отговаривать меня.

Нас провели под навес на корме. На низком инкрустированном столике стояла чабань — традиционная чайная доска с прорезями для слива воды. Рядом: кипящий медный котелок на жаровне, фарфоровая гайвань (чашка с крышкой), чахай (стеклянный кувшинчик справедливости) и крохотные пиалы. На блюдце лежал темный, скрученный крупнолистовой улун. Вероятно, Да Хун Пао — Большой Красный Халат.

Мандарин уселся напротив, сложив руки на животе, ожидая моего краха.

Я выдохнул, успокаивая бешено бьющееся сердце. Руки перестали дрожать. В прошлой жизни церемония была моим хобби, островком спокойствия в мире цифр. Но сейчас я собирался сделать кое-что еще. Я не верил, что этот вояка сдержит слово, даже если я сделаю все идеально. Мне нужен был «честный» чай.

«Пусть каждый, кто испьет эту чашу, вспомнит о своем достоинстве. Пусть лживость и спесь отступят перед честью воина. Пусть правда свяжет нас», — думал я, концентрируя всю свою силу у самых кончиков пальцев.

Я взял деревянные щипцы. Первым делом ошпарил кипятком из котелка пустую гайвань, чахай и пиалы, прогревая посуду. Это очищение. Излишки воды стекали сквозь прорези чабани.

Затем деревянной лопаткой аккуратно пересыпал темный лист в прогретую гайвань. Накрыл крышкой, пару раз встряхнул и передал ее мандарину, чтобы тот вдохнул пробудившийся аромат. Командующий, чуть приподняв брови, вдохнул густой запах дыма и фруктов, и молча вернул гайвань на стол.