Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей

Казаки вонзились в остатки пиратского лагеря как штык в соломенное чучело. Шашки сверкали в свете костров, рубя разбойников направо и налево. Бой превратился в избиение. Не прошло и четверти часа, как все было кончено.

Я выполз из своего укрытия и спокойно побрел навстречу нашим всадникам. Гаврила Семенович, тяжело дыша и вытирая окровавленную шашку тряпицей, придержал коня, когда увидел меня.

— Жданов? Ты откуда вынырнул, леший? — урядник выпучил глаза. — А мы думали, вас волки сгрызли! Там с сопки кто-то стрелял так, что чертям тошно было!

— Это Федя, — устало улыбнулся я. — А Гришка ранен. Там за сопками, в расщелине. Руку ему серый шатун порвал.

Травин, подъехавший следом все смотрел на побоище: безумных хунхузов и перебитых вожаков. Он перевел взгляд на меня, на мою измазанную сажей физиономию, и все понял.

— Опять твоя поварская ворожба, Митя? — покачал головой сотник.

— Чего в котел упало, то и сварилось, господин сотник, — пожал я плечами.

На лошадях поднялись за нашими. Федя с ввалившимися глазами, но донельзя гордый, держал наготове разряженный штуцер. Гришку мы с величайшей осторожностью доставили в лагерь, где Семен Иванович сразу же принялся за его штопку.

Когда мы вносили носилки с Григорием в госпитальную избу, навстречу нам выбежала бледная Агафья. Девушка всплеснула руками и, забыв про все запреты и нагоняи Архипа, бросилась к носилкам.

— Гриша… Живой ли? — запричитала она, хватая его за здоровую руку.

Федька остановился. Лицо его дернулось, но потом он лишь слабо улыбнулся, отступая на шаг назад и давая ей дорогу.

Гришка мутным взглядом обвел мутным взглядом Агафью и Федора.

— Живой, глупая, — прошептал Григорий, бессильно пытаясь улыбаться. — Только ты не ко мне… Федька меня на горбу двое суток пер, как конь. Женись на нем, Агафья… пока я его сам не прибил.

Федор зарделся кумачом, Агафья от волнения расплакалась, а я, оставив их в сердечных делах, наконец-то пошел к своей землянке.

У порога меня ждала Умка. А со стороны реки, ломая зимнюю спячку, с торжествующим грохотом начинался амурский ледоход — шуга. Зима была побеждена. Мы выжили. Теперь наш острог полноправно стоял на этой непреклонной земле.

Весна на Амур пришла не ласковым щебетом птиц и теплым ветерком. Она ворвалась речной канонадой! Грязно-белые льдины размером с казачью избу громоздились друг на друга и лезли на берега, сминая деревья как траву.

Земля оттаивала сверху, но в глубине оставалась твердой. Вода не могла уйти — и все превращалось в месиво из грязи, прелой листвы и грязной воды. Досталось и нашему поселению, несмотря на рвы и настеленные в самых важных местах доски. Сырость шла отовсюду.

Но вместе с тем приходила и жизнь. Первая черемша — чуть ли не из-под снега — сделалась для нас слаще меда. Рыбаки чудом подловили на вскрывшейся протоке здоровенную калугу — амурского осетра — в человеческий рост длинной. Везунчиков носили на руках!

Варить царскую уху в душной землянке стало бы кощунством. Я устроил «полевую» кухню под навесом прямо на улице. В огромном чугунном котле томились куски жирной рыбы. Я щедро кидал туда нарубленной молодой черемши, перемешанной с перцем и, уже отмеряя, крупную соль. Рыбный бульон пах волшебно и без всякого волшебства. У жителей окрестных изб и дневальных на вышках уже, должно быть, сводило желудки.

Умка сидела рядом на перевернутом чурбаке и перевязывала рыбную сеть. Подросший Барс, перегнав размером крупную собаку, лениво вылизывал испачканную в грязи лапу, смотря на мои действия желтыми совершенно разумными глазами.

Вдруг он замер, не окончив движения. Шерсть на хвосте встала дыбом, но вместо рычания Барс издал какой-то тихий мяукающий звук и попятился за Умку.

В следующее мгновения все собаки в лагере начали лай, перешедший в вой.

Я схватился за револьвер, но тут из влажного лесного тумана вынырнула фигура.

Он шел по набросанным шатким доскам неестественной легкостью. Железные бляхи тихо звякали в такт шагам. На голове все та же самая корона с четырьмя железными рогами. Как караульные его пропустили? — то ли оцепенели, то ли шаман отвел им глаза.

— Катадэ-катадэ… — пропел Хэнгэки своим обманчиво-ласковым голосом, подходя к нашему навесу. — Вкусно варишь, олененок. Духи леса слюней напустили, чуя, что в котле кипит.

— Аси, Хэнгэки, — я убрал руку от оружия и улыбнулся. Безумного шамана трудно понимать, но врагом он мне точно не был. — Садись. Гостем будешь.

Умка коротко кивнула ему и продолжала латать сеть, старательно не смотря на нас. Барс и вовсе затек под лавку. Хэнгэки плавным движением опустился на землю, поджав под себя ноги, не обращая внимания на сырость.

Я взял со стола самую большую миску и налил туда густой ухи, добавил увесистый шмат осетрины и протянул шаману. Хэнгэки ел обжигаясь, без ложки и вилки, руками закидывая куски рыбы в рот. Он выхлебал бульон до дна, шумно выдохнул и утер маслянистые губы рукавом своего кафтана из лосиной кожи.

— Хорошая рыба. Как живая, — шаман прикрыл глаза, покачиваясь из стороны в сторону. — Твоя третья душа, эгге, даже в котелок умеет дышать. Это редкость, олененок.

Он вдруг резко открыл глаза и уставился на меня немигающим взглядом. Вся его безумная дурашливость моментально испарилась.

— Старейшина приходил ко мне, — тихо произнес Хэнгэки, имея в виду, конечно же старейшину нанайцев.

Я перестал помешивать уху. Упоминание сына слепого Чолы повисло в воздухе тяжелой тучей.

— Когда? — спросил я, присаживаясь напротив.

— Три ночи назад. Пришел тайно, как линялая росомаха. Без своих людей.

Хэнгэки затараторил.

— Он принес золото. Много золота. Монеты белых людей с женским профилем и желтый песок в кожаных мешочках. То золото, оленята, за которое вы друг другу рога ломаете, а потом глотки рвете. Вывалил его передо мной на шкуру. Оно блестит, а внутри — кровь.

— Что он просил?

— Тебя, — шаман ткнул пальцем мне в живот. — Он просил навести на тебя порчу, самую злую: чтобы глаза ослепли, чтобы печень разбухла, чтобы духи обозлились и душу сгрызли. Он сказал: «Казак мою силу отнял. Охотники смотрят — не видят меня, по-своему делают. Он мое мертвое узнал, он Амбу убил. Прогони его, Хэнгэки, из этого мира — и все твоим будет».

Умка продолжала плести, но руки ее то и дело сжались в кулаки.

— И что ты ему ответил? — ровно спросил я, хотя внутри все сжалось.

— Правду ответил, — оскалился шаман. — Я сказал: «Поглупел ты, старик! Желтые камни? Разве я могу скормить их реке? Разве они укроют меня от бурана? Золото нужно только тем, чья душа уже пуста». Я те монеты в грязь бросил.

Железные рога угрожающе качнулись.

— Я сказал ему: «Пойдешь на того казака, и ты собственного яда напьешься. Твои черные духи зубы об него сломают». И послал его прочь.

— Значит, он ушел ни с чем, — выдохнул я.

— Олененок, ты слова слушаешь, а между слов не слышишь, — с досадой цокнул языком Хэнгэки. — Старейшина теперь как невыспавшийся медведь. Раньше он был страшным вождем, который имя свое съел. Теперь он — затравленный зверь. Народ отворачивается, охотники шепчутся, старики, — те, кто помнят, — ему вслед плюют. Забыл он все, кроме отчаяния и злобы к тебе.

Шаман поднялся на ноги. Из-под полы его кафтана упал туго перевязанный конским волосом берестяной сверток.

— Духи теперь его не послушают, — продолжил Хэнгэки, глядя на реку. — Но дорог у старейшины много. Он любую подлость сотворит, чтобы смыть свой позор. Он будет бить оттуда, откуда вовсе не ждешь. Как крыса, что в железном котле ждёт и зубы точит.

— Я буду готов к встрече, Хэнгэки, — я снова положил руку на рукоять револьвера. Капканы, лесные пожары — чего я только не видел.

— Крысу нельзя руками ловить, олененок, — покачал головой шаман. — Вон, послушай, как воет река. Старейшина как эта талая вода. Он найдет место. Береги то, что тебе дорого.

Хэнгэки повернулся к Умке, посмотрел в ее расширившиеся глаза, развернулся перед тигренком, который так и сидел под лавкой, и плавно шагнул обратно в густой туман.