Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Крайне негативный, — так же тихо ответил Поскребышев, не глядя на меня. — Нарком назвал вашу затею возмутительным самоуправством и опасной политической авантюрой. Готовьте аргументы.

«Ну вот в чем дело» — удовлетворенно подумал я, едва заметно кивая в знак благодарности. Дело было не только в межведомственной субординации или страхе перед досрочным выселением тысяч людей. Ворошилов, судя по всему, просто боялся.

Нарком обороны прекрасно видел, что я лезу в его епархию. Очевидно, он понимал, что я — крайне опасный соперник. Если я получу «свой» полигон и устрою реальные, а не парадно-картонные маневры, то непременно вытащу на свет божий истинное состояние наших ВВС. Все огрехи, приписки и недоработки в боевой подготовке, которые на поверку наверняка окажутся вопиющими. Вероятно, Климент Ефремович всерьез решил, что я под него копаю, целенаправленно собирая убийственный компромат, чтобы «подсидеть» и выставить его перед Вождем некомпетентным глупцом. А в этих коридорах таких вещей не прощали.

Не успел я додумать эту мысль, как зуммер на столе секретаря коротко и требовательно рыкнул. Поскребышев мгновенно выпрямился, вернув лицу привычное непроницаемое выражение, и кивнул на тяжелую дубовую дверь: — Проходите. Товарищ Сталин вас ждет.

В кремлевском кабинете Вождя стояла тяжелая, плотная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов. Было уже далеко за полночь.

Сталин неторопливо раскуривал трубку, прохаживаясь вдоль длинного стола, застеленного зеленым сукном. Я стоял навытяжку, ожидая, пока он заговорит первым.

— Мне докладывают, товарищ Инспэктор, что вы решили заняться уничтожэнием советских городов, — не повышая голоса, но с пугающей мягкостью произнес Сталин. Он остановился и посмотрел на меня в упор. — И делаете это через голову Наркома обороны. Чем вас так обидел городок Корчева?

— А не предлагаю уничтожать, товарищ Сталин. Я предлагаю утилизировать пропащий, обреченный на затопление объект с максимальной пользой для обороноспособности страны, — твердо ответил я, раскладывая на столе папки с фотографиями и сухими актами испытаний из Белорусского округа. — Климент Ефремович прав, ни у него, ни у меня нет полномочий на такие решения. Поэтому я здесь. Вопрос должен решить ЦК!

Сталин подошел ближе, скользнув взглядом по разложенным документам.

— Докладывайте. Бэз лирики. Только факты.

— Факты горькие, товарищ Сталин. Если завтра механизированный враг перейдет границу, наша авиация его не остановит. На полигоне в Белоруссии мы выяснили, что летчики не умеют бить по колоннам. Прицеливание никудышное, тяжелые фугасы просто уходят глубоко в мягкий грунт, не нанося урона. Тактики массированных ударов не существует. Наши соколы прекрасно летают на парадах, но если им прикажут уничтожить вражескую инфраструктуру, капитальные строения или транспортный узел — они не справятся. Фанерные щиты в голой степи не учат пробивать кирпич и бетон. Нам нужна реальная, сложная цель.

— И вы решили сделать мишенью жилой город, — Вождь выпустил густое облако дыма.

— Город Корчева и так приговорен, — я достал сметную документацию строителей канала «Москва — Волга». — Он попадает в зону затопления Иваньковского водохранилища. Подготовка уже идет: с 1934 года деревянные дома там разбирают, а каменные здания строители планируют просто взорвать до основания.

Я выдержал паузу, позволяя Вождю вникнуть в цифры, и выложил свой главный козырь:

— Товарищ Сталин, прямо сейчас государство собирается потратить драгоценное время саперов и тонны дефицитного аммонала просто на то, чтобы сровнять кирпич с землей. Зачем эта расточительность? Давайте отдадим каменную застройку авиации! Мы сэкономим взрывчатку на земле, а взамен ВВС получат уникальный, беспрецедентный полигон. Настоящие улицы, перекрестки, железнодорожную станцию. Мы на практике узнаем, как рушатся перекрытия от тяжелых ФАБов и как работают зажигательные бомбы в реальном квартале.

Сталин заложил руку за борт френча и снова зашагал по кабинету. Логика цифр и государственной экономии всегда действовала на него безотказно.

— Идея кажэтся разумной, — наконец произнес он, остановившись у окна. — Но есть одно большое «но». Люди. Там все еще живут люди, которых мы планировали переселять постепенно. На носу зима, а их просто нэкуда пэреселять!

— Именно поэтому я пришел к вам, а не в Наркомат обороны. Только вы можете скомандовать ускоренную эвакуацию. Я прошу дать поручение НКВД и Совнаркому форсировать переселение жителей Корчевы в Конаково, Кимры и другие населенные пункты. Дайте мне несколько месяцев на полное отселение города. Война не будет ждать, пока мы достроим канал по графику.

В кабинете снова повисла тишина. Сталин подошел к столу, долго смотрел на сметы саперов, а затем решительно взял в руку толстый красный карандаш.

— Опыт реальных бомбардировок действительно бесценен, — Вождь нажал кнопку вызова секретаря. Дверь тут же бесшумно приоткрылась, и на пороге появился Поскребышев.

— Александр Николаевич, подготовьте проект постановления. Подключить органы внутренних дел к экстренному завершению переселения жителей Корчевы. Срок — два месяца. А товарищу Алкснису передайте приказ: готовить сводные полки тяжелых бомбардировщиков к особым учениям над освобожденной территорией.

Когда Поскребышев исчез за дверью, Сталин тяжело посмотрел на меня. В его желтоватых глазах не было ни капли тепла, только холодный государственный расчет.

— Вы получили свой город-мишень, товарищ инспектор. Бюрократическую стену я вам сломал. Посмотрим, чему вы научите наших летчиков на этих руинах. Но запомните: если мы потратим такие колоссальные ресурсы впустую… вы ответите за это перед ЦК!

Два месяца спустя, за день до начала беспрецедентных стратегических маневров, я приехал в Корчеву. НКВД и партийные органы выполнили приказ Сталина в срок и с безжалостной эффективностью — город был полностью отселен. Мне в этом деле очень помог глава московской парторганизации Бочаров: он предоставил транспорт и помещение двух ДК для временного размещения выселяемых.

И вот я стоя на центральной (и единственной) улице этого крохотного городка, под моими сапогами скрипел январский снег, а вокруг стояла мертвая, неестественная тишина, от которой звенело в ушах. Ее нарушал лишь порывистый ветер, с силой хлопавший незапертыми дверями и скрипящий распахнутыми ставнями. Город был пуст, но он казался еще «теплым». Повсюду виднелись следы поспешных, тревожных сборов: брошенная посреди двора сломанная телега, рассыпанная по снегу крупа, обрывки газет, гонимые сквозняком вдоль заборов.

Свернув в один из переулков, я подошел к крепкому дому из красного кирпича — кажется, до революции он принадлежал купцам Рождественским. Поднявшись на крыльцо, я остановился. На верхней ступеньке лежала забытая кем-то в суматохе переезда детская игрушка — вырезанная из дерева лошадка с облупившейся краской.

Подняв ее, я очистил от снега, сжал в ладони, и на меня внезапно навалилась невыносимая тяжесть осознания. Да, этих людей не убили. Им дали новые дома в Конаково и Кимрах. Да, этот город все равно ушел бы на дно Московского моря через пару лет. Но именно я своей волей вырвал их из родных стен раньше срока. Это я заставил матерей в панике паковать узлы, а отцов — бросать нажитое добро. Казалось, будто это я принес горечь разлуки с домом в сотни семей, превратив их уютный мирок в полигон.

Имею ли я право так играть чужими судьбами?

Я провел пальцем по вытертой деревянной гриве лошадки, и в этот момент перед моим мысленным взором всплыли совсем другие картины. Кадры из моего проклятого послезнания. Лето сорок первого. Черные от копоти остовы печей на месте сожженных белорусских деревень. Бесконечные колонны беженцев на пыльных дорогах, и истошный, сверлящий мозг вой пикирующих «Юнкерсов». Смерть, не разбирающая ни старых, ни малых.

Да. В этом-то все дело. Если сегодня я пожалею этот обреченный город, не дам нашей авиации научиться уничтожать врага, то завтра чужие самолеты безнаказанно сожгут тысячи таких же городов. Но уже вместе с жителями.