Красный генерал Империи 3 (СИ) - Смолин Павел

— Столыпин?

— Не знает.

— Куропаткин?

— Не знает.

— Ленин?

— Не знает.

Государь долго молчал.

— Николай Иванович. Это материал, который у Вас в кругу четыре человека. Это серьёзно.

— Это серьёзно, Государь. Потому я Вам и приношу его в этом виде. Не публично. Не через канцелярию. Не через Совет министров. Через моё личное приношение.

— Я это понимаю.

Государь долго смотрел на папку. Потом перевёл взгляд на меня.

— Николай Иванович. У меня к Вам ещё один вопрос.

— Слушаю.

— Вы у меня в моей жизни — тот человек, к которому я в этом году привык прийти с тяжёлыми моментами. Я об этом Вам говорил в мае одиннадцатого. Сейчас Вы мне приносите тяжёлый момент сами. Я Вас за это не упрекну. Я Вам сейчас скажу: у меня к Вам доверие после этого приношения не убывает. У меня оно прибавляется. Потому что Вы пришли с этим ко мне, а не к Думе, не к прессе, не к Столыпину. Вы пришли ко мне как к старшему. Я это ценю. Я Вам в этом отвечу: я Ваш материал прочту как старший, а не как родственник. Я постараюсь.

Я долго смотрел на государя.

У меня в груди ёкнуло.

— Государь.

— Слушаю.

— Я Вас об этом ответе не просил. Вы мне его сами дали. Это для меня сегодня — самое крупное, что в этом дне случилось.

— Я знаю.

Мы пожали руки. Государь обнял меня на прощание.

Я вышел в переднюю. Артемий ждал.

— Артемий. Едем.

— Едем.

В коляске я долго молчал. Я думал, что у меня сегодня в Александровском дворце случилось то, чего я в моём плане давно ждал, и что у меня случилось лучше, чем я ожидал. Я ждал, что государь возьмёт папку. Он взял. Я ждал, что государь у меня спросит круг знающих. Он спросил. Я ждал, что государь у меня попросит время на чтение. Он попросил. Это всё было по моему расчёту.

Я не ожидал того, что он мне сегодня сказал в конце. Что у него ко мне доверие после этого приношения не убывает, а прибавляется. Что я к нему пришёл как к старшему, и что он мой материал прочтёт как старший, а не как родственник.

Это было крупное. Это было то, ради чего я в эту жизнь пришёл шестого мая девятисотого года в Хабаровск. Чтобы у государя в моменте крупного государственного выбора у него рядом был человек, к которому он не как к министру, а как к старшему.

У меня сегодня это получилось.

Я в коляске закрыл глаза. У меня по щеке текла слеза. Артемий молчал.

Дома Северцов меня встретил у двери. Он на меня посмотрел внимательно.

— Николай Иванович.

— Сергей Андреевич.

— Папку?

— Принял. Будет читать три дня. Вызовет на четвёртый.

Северцов кивнул. Не сказал больше ничего. Помог мне снять пальто.

Я поднялся в кабинет. Сел в кресло у камина. Артемий принёс самовар.

Сосо пришёл через час. Без записи. Сел напротив.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Расскажете?

— Расскажу.

Я ему рассказал. Подробно. С каждой фразой государя. С каждым моим ответом. С пожатием руки. С объятием на прощание. С последней его фразой про «доверие не убывает».

Сосо слушал, не перебивая.

Когда я закончил, он долго молчал.

Потом сказал:

— Николай Иванович. У меня к этому одно слово.

— Слушаю.

— Это редко.

Я посмотрел на Сосо.

— Что редко?

— Что у государственного человека на крупном моменте у него рядом тот, к кому он как к старшему. Это в государственной истории редко. У Александра Второго рядом таких не было. У Александра Третьего рядом таких не было. У этого Николая до Вас рядом таких не было. Сейчас есть. Это, Николай Иванович, — Ваша заслуга. Не плана. Не папки. Не подготовки. А Вашей.

Я долго молчал.

— Иосиф Виссарионович.

— Слушаю.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки.

Сосо ушёл к одиннадцати. Я остался в кресле.

Татьяна Ивановна в эту ночь мне приснилась. Она была на кухне, в халате, как обычно. Сидела за столом. Передо мной стоял стакан с чаем.

— Сергей.

— Таня.

— Сегодня крупный день.

— Я знаю.

— У тебя получилось.

— У меня получилось не сегодня. У меня получится через три-четыре дня, когда государь прочтёт.

— Нет, Сергей. У тебя получилось сегодня. То, что государь прочтёт, — это его работа. Твоя — то, что он у тебя сегодня принял папку и сказал, что он её прочтёт как старший. У тебя сегодня получилось.

— Таня.

— Что, Сергей?

— Я устал.

— Я знаю. Поспи.

— Я посплю.

Я в этом сне закрыл глаза. Когда я открыл, у меня в кабинете было утро, я в кресле, прикрытый пледом, Артемий разводит огонь в камине.

— Артемий.

— Слушаю.

— Какой сегодня?

— Двадцать четвёртое марта, ваше высокопревосходительство. Воскресенье.

— Я в кресле всю ночь?

— Всю ночь. Я Вас не будил.

— Хорошо.

— Завтракать будете?

— Буду.

Я подошёл к окну. За окном был утренний мартовский Петербург. На Неве лёд уже подтаял, на нём чёрные полосы. На Каменноостровском первый утренний обыкновенный извозчик. Над городом висело тонкое серое утреннее небо.

Я подумал, что у меня сегодня воскресенье. Что государь у меня в Александровском дворце с папкой. Что у меня впереди три дня ожидания, и потом четвёртый день — вызов.

Я отвернулся от окна. Сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Двадцать третье марта двенадцатого года. Папка у государя. Принял. Будет читать. Сказал: „Я Ваш материал прочту как старший, а не как родственник“. Это сегодня сделалось. Дальше — четыре дня ожидания. Я в них работать буду как обычно, чтобы не сходить с ума».

Закрыл тетрадь.

Сел работать.

Артемий принёс завтрак.

За окном начинался обыкновенный воскресный день.

Глава 10

Государь читал папку три дня.

Я это знал не потому, что мне кто-то сообщал. Я это знал потому, что на протяжении трёх дней — с двадцать четвёртого по двадцать шестое марта — от государя не приходило ничего. Ни записки. Ни вызова. Ни вопроса через Граббе или через кого другого. Была только тишина, в которой я, по моей привычке, продолжал работать как обычно.

Сосо эти три дня обходил мой кабинет стороной. Он понимал, что мне в эти дни внешнего разговора не нужно. Он оставлял у двери свои утренние сводки — короткие записки об обстановке в прессе, в Думе, в партийном круге — и уходил. Вечером мы пили чай молча. Я был ему за это благодарен.

Артемий топил печь. Приносил завтрак. Уносил посуду. Никого не пускал без записки.

Я работал.

Я в эти три дня дочитал давно отложенный отчёт Микояна о торговых путях через Кавказский хребет, который Сосо ещё в феврале положил мне на стол с пометой «если будет время». Время нашлось. Я его прочёл с карандашом. Написал Сосо короткую записку: «Хороший отчёт. Пусть к нему добавит сведения по железнодорожным проектам через Военно-Грузинскую дорогу. Мне нужно понимать, что у нас там реально строится». Сосо через час ответил: «Принято».

Я написал несколько писем по хабаровским делам. Один от Селиванова запрос по поводу армейских учений в Приамурском округе требовал ответа, и я его написал. Один вопрос от Колчака — флот и дальневосточные порты — требовал согласования с Морским министерством, и я написал Чичагову записку. Колчак за прошедшие годы вырос в толкового командира, Чичагов к нему относился хорошо. Это была рабочая, спокойная переписка.

Северцов в эти дни был в Петербурге. Он ко мне заходил раз в день, вечером, и спрашивал коротко: «Ничего?». Я отвечал: «Ничего». Он кивал и уходил.

На третий день — двадцать шестого марта, воскресенье — в половине пятого пополудни пришёл Граббе.

Граф Александр Николаевич Граббе был у государя личным адъютантом с восьмого года. Он мне был знаком коротко: мы несколько раз встречались в передней Александровского дворца, обменивались протокольными фразами. Он был человек сдержанный, службу знал, лишнего не говорил.