Красный генерал Империи 3 (СИ) - Смолин Павел

В коляске обратно я долго молчал. Сосо у меня в кабинете ждал. Когда я вошёл, он встал.

— Николай Иванович.

— Сосо.

— Как?

— Хорошо. Государь отложил с резолюцией. Меня просит через две-три недели готовиться к большому разговору. На большой разговор он у меня попросил месяц на обдумывание.

Сосо подумал.

— Это значит март-апрель?

— Это значит март-апрель.

— У нас всё по плану.

— У нас всё по плану.

Мы пожали руки. Я сел писать формулировку резолюции для государя.

В феврале по делу шло расследование Совета министров.

Столыпин его поручил товарищу министра внутренних дел Маклакову — Николаю Алексеевичу Маклакову, не Василию Алексеевичу (тот был у кадетов в Думе), а его двоюродному брату, человеку среднего ума, обыкновенно служилому, без особой инициативы. Это был у Столыпина обыкновенный приём: дать крупное дело человеку, который его развалить не сможет, но и быстро не двинет. Столыпин со мной по этому делу не общался впрямую, но через канцелярию мне дал понять, что «расследование будет вестись неспешно, обыкновенным канцелярским порядком».

Это было то, что мне нужно.

Маклаков по моему наблюдению через посредников запросил у Министерства финансов справки по швейцарским и французским счётам, у которых обыкновенно ответы готовились по два-три месяца. У Министерства иностранных дел запросил справки по парижской квартире на улице Сен-Жорж, у которых ответы готовятся через посольство в Париже, что тоже по два-три месяца. У Министерства юстиции запросил справки по «А. И. Северскому» как авторе статьи, и тут ответ пришёл быстро (наш человек в Москве был известен), но Маклаков с ним ничего не делал, оставил в деле.

К середине февраля «расследование» обыкновенно стало в неподвижное состояние.

В этом расследовании мне нужно было одно: чтобы оно не давало результатов до апреля. К апрелю у меня будет другой разговор с государем, и в этом разговоре расследование само по себе будет не нужно. Оно нужно только сейчас, как формальная отсрочка.

Маклаков мне это обеспечил.

Кирилл с братьями в феврале трижды обращались к государю с напоминаниями о деле. Государь каждый раз отвечал коротко: «Расследование идёт. Жду результатов». Кирилл к концу февраля начал нервничать. По моим сведениям через государыню-мать, он на одном из семейных ужинов в начале марта сказал: «Государь к нам как к чужим относится. Мы по нашей крови ему ближе всех, а он нас в ряду с обыкновенными подданными ставит». Это было то, что мне нужно было услышать.

В первой половине марта я подготовил с Сосо окончательный вид папки.

Мы её перечитали с ним вечерами за две недели. Я ему её показывал по разделам, я ему рассказывал, откуда какой материал, я ему отвечал на его вопросы. У него к ней было профессиональное любопытство — у него теперь у меня в круге была своя степень допуска, и он эту степень осваивал.

К двадцать второму марта папка была готова к подаче.

Я Сосо в этот вечер сказал:

— Иосиф Виссарионович. Завтра я к государю пойду. Я Вам только это говорю, чтобы Вы знали. Я Вам не прошу присутствовать. Это разговор у меня с государем, один на один.

— Понял.

— Я Вас сегодня вечером прошу одно. Если у меня по этому разговору не будет того результата, какой мы планировали, я Вам вечером расскажу. Если я не вернусь к двенадцати ночи, Вы Северцову сообщите, что я задержан или арестован, и Северцов знает, что делать. У меня в сейфе у Северцова лежат мои письма-указания на этот случай.

Сосо долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Вы думаете, что государь Вас может арестовать?

— Я думаю, что государь меня не арестует. Я думаю, что великие князья через государыню Александру Феодоровну могут попытаться на государя надавить в момент моего прихода и попросить меня немедленно изолировать. Это не вероятно, но возможно. Я к этой возможности подготовлен.

— Я к этой возможности тоже подготовлен.

— Я знаю.

Мы пожали руки.

В этот же вечер я обновил мои письма-указания у Северцова. Я их написал ещё в декабре, но за прошедшие три месяца в плане кое-что сдвинулось, и я их переписал. В письмах были инструкции на случай моего ареста, исчезновения или смерти. Кто меня замещает. Кому передаётся круг. Какие письма куда отправить. Сосо в этих письмах было самое подробное место, в нескольких страницах.

Я с письмами провозился до двух часов ночи. Артемий мне приносил чай.

— Артемий.

— Слушаю.

— Если со мной завтра что случится, Северцов с тобой будет говорить. Он тебе всё расскажет.

— Слушаюсь. А если ничего не случится?

— Тогда я завтра вечером приду домой, и ты мне разогреешь ужин.

— Слушаюсь.

Я лёг в три часа ночи. Заснул быстро. Татьяна Ивановна мне в эту ночь не приснилась. Я в этом не удивился: она у меня обыкновенно приходила в крупные моменты, а двадцать третье марта у меня в плане ещё не было крупным днём. Крупный день у меня будет в тот, когда государь папку прочтёт. Это будет через три-четыре дня.

Двадцать третьего марта в десять утра я приехал в Александровский дворец.

Со мной были Артемий (он ждал в передней) и Северцов (он ждал у канцелярии). Я в малый кабинет шёл один, в обыкновенной форме статского с тёмно-синим сюртуком. В руке у меня была кожаная папка с тридцатью восемью страницами — той самой, которую я в январе одиннадцатого года перевязал ремнями и положил в сейф, и которую я за прошедший год пополнил с Мищенко до окончательного вида.

Государь меня встретил у двери.

— Николай Иванович.

— Государь.

Мы пожали руки.

Он указал на кресло у камина. Я сел. Он сел напротив. Между нами на маленьком столике стоял самовар.

— Николай Иванович. Я Вас слушаю.

— Государь. Я к Вам сегодня пришёл с тем тяжёлым разговором, о котором мы говорили в январе.

— Я ожидал.

— Я Вам сегодня передам один материал. Я Вас прошу: возьмите его, прочтите в Ваше удобное время, в одиночестве, не торопясь. После того как Вы его прочтёте, мы с Вами встретимся ещё раз. На этой второй встрече я Вам предложу действия, какие из материала вытекают. Я Вас сегодня прошу одно: материал прочесть. Действий пока не предлагаю. Решений пока не прошу.

Государь долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. У Вас в этой папке что?

— Государь. У меня в этой папке материалы по нескольким лицам из Вашей семьи. Они касаются их финансовых дел, их связей с иностранными представителями, и их участия в определённых государственных решениях за последние десять лет. Материалы собирались мной в течение восьми лет, в обыкновенном частном порядке, через моих доверенных людей. Они проверены по основным фактам. Они представляют, на мой взгляд, картину, требующую Вашего внимания.

— Сколько страниц?

— Тридцать восемь.

— Имена?

— Двенадцать.

Государь долго молчал. Потом он сказал тихо:

— Николай Иванович. Я возьму папку. Я её прочту. Сколько Вам нужно времени?

— Государь. У Вас столько, сколько Вам нужно. Я бы Вам предложил три-четыре дня. Если Вам нужно больше, я не тороплю.

— Я её прочту за три дня. Я Вас вызову на четвёртый.

— Хорошо.

Я подал ему папку. Он её принял двумя руками. Положил на стол рядом с собой. У него в этот момент на лице было то особое выражение, какое у людей появляется, когда они принимают в руки то, что у них в жизни всё переменит.

— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос.

— Слушаю.

— Эта папка для меня одного, или ещё кто-то её читал?

Я подумал.

— Государь. Её читал я. Её читал Сосо. Её читал Северцов в общих местах. Это всё. Три человека, включая меня.

— Никто из великих князей не знает?

— Не знает.

— Витте знал?

— Витте знал общий план, не папку. Он умер до того, как папка была закончена.

— Государыня-мать знает?

— Государыня-мать знает в общих чертах. Не папку. Я ей о моих намерениях говорил частным образом в январе девятого года в Аничковом.