Крымский излом (СИ) - Старый Денис

Но его казнь стала бы равносильна вероломному убийству парламентера. Она послала бы татарам однозначный сигнал: пощады не будет, под нож пустят всех до единого. Это была бы «сакральная жертва» и от моей руки. А достаточно такой же, но от руки самих татар, которые убили хана. Чем больше будет противоречий в татарском обществе, если я не собираюсь их вырезать физически всех, тем лучше. Значит найдется немало тех, кто станет служить мне, пусть вынуждено. Но потом воспитаем их детей и те будут служить по зову сердца и любить Россию, как мать родную.

А теперь, загнанный в угол зверь, как известно, бьется с отчаянием обреченного. Потеряв надежду выжить, он преследует лишь одну цель — продать собственную шкуру как можно дороже, утянув за собой в могилу десяток врагов.

Мне же был дорог каждый мой солдат. Впереди страну ждали тяжелые, выматывающие испытания — вынужденные, но совершенно необходимые шаги, без которых Россия никогда не добьется подлинного имперского величия. На горизонте уже отчетливо маячила большая кровь — война с Османской империей. И сейчас мне было жизненно важно заключить с турками мир. Хотя бы на год, чтобы дать армии передышку и успеть стянуть силы. Глядя на склоненную голову татарина, я понимал: этот год у нас, скорее всего, будет. Я же считай ни в чем не виноват. Это, конечно, если турки так же будут заинтересованы в краткосрочном мире.

Тяжелый походный стул, который всегда возили вместе с моим личным обозом, сейчас заменял мне императорский трон. Передо мной, покорно склонив лишь одно колено — я милостиво сделал такое допущение, позволив пленнику не падать ниц обеими ногами в дорожную пыль, — замер бывший калга Селямет.

— Почему ты убил своего брата, хана? — мой голос звучал ровно, но в напряженной тишине шатра он хлестал наотмашь. — Разве ты не понимаешь, что тем самым преступил все мыслимые и немыслимые законы — и человеческие, и божественные?

Селямет медленно поднял голову. В его темных глазах не было раскаяния, читалась лишь смертельная усталость.

— Если бы я этого не сделал, великий правитель, погибло бы куда больше людей. Мы и так в этом кровавом безумстве потеряли столько воинов, что нашим женщинам придется беспрерывно рожать еще пятьдесят лет, лишь бы просто возродить былую численность Орды.

Я усмехнулся, слегка подавшись вперед.

— Полагаю, ты прекрасно понимаешь: воинов рожать вы больше не будете. Никогда. Если только на деле не докажете мне свою исключительную, собачью преданность. Насколько велика твоя власть над оставшимися снаружи людьми? Ты можешь им повеливать?

— Больше половины из них хотят уйти, — глухо отозвался бывший калга. — Чтобы здесь не пролилась дополнительная кровь, которую мы и так щедро пустили, убивая друг друга в стане сегодня, я прошу тебя: отпусти их. Но я… я останусь с тобой. Дам любую клятву, которую ты только потребуешь. Буду служить тебе верой и правдой до последнего вздоха и навсегда отрекусь от любых связей с османами.

Я молча разглядывал его, взвешивая услышанное. На самом деле, как представитель покорённого крымского народа, у меня на примете уже был один весьма перспективный претендент на власть. Тот самый человек, который исправно выдавал нам бесценную информацию о передвижениях врага.

Именно его донесения помогли нам в полной мере осуществить наш стратегический замысел. Результатом этого замысла стало то, что мы видели сейчас: намертво запертое перед Перекопом, полностью разгромленное и деморализованное татарское войско. В самое ближайшее время должны были начаться масштабные войсковые операции по установлению жесткого контроля над всем полуостровом, за исключением, разумеется, мощных турецких крепостей на побережье. Этот вопрос нам предстояло решать исключительно с Османской империей. И пока мы к нему не подготовились, спешить не стоило.

— Хорошо, — нарушил я повисшую паузу, чеканя каждое слово. — Я отпущу этих людей. Но уйдут они отсюда пешком. В одной лишь той одежде, что сейчас на них, и с одним коротким ножом на поясе, чтобы добыть себе пропитание в степи. Ни сабли, ни коня, ни единой монеты серебра или золота они с собой не унесут. Либо они принимают эти условия и уходят нищими, либо мы немедленно начинаем общее наступление. И, как ты уже, вероятно, понял, в плен мы больше никого не берем. Убьем всех до единого.

— Но мы не убили в этом лагере ни одного русского! — отчаянно привел свой последний довод Селямет, до хруста сжав кулаки. — Ты можешь быть милостивым.

— И только поэтому я все еще разговариваю с тобой, а не смотрю на твою отрубленную голову, — жестко отрезал я, чувствуя, как внутри закипает темная ярость. — Но разве вы не убивали русских, когда десятилетиями совершали набеги? Когда угоняли в полон лишь здоровых молодых мужчин и красивых женщин, а младенцев бросали в пыль? Разве не лежат прямо сейчас на нашей земле истерзанные старики, чья кровь на ваших руках⁈

Гнев стремительно подступал к горлу. Тот самый ледяной, всепоглощающий гнев, с которым мне всегда было невыносимо тяжело бороться и который уже не раз выигрывал спор с моей человеческой сущностью.

— Думай! — рявкнул я.

Резко встав с походного стула, я круто развернулся и спешно удалился в соседнюю половину шатра, отбросив тяжелый полог.

Если бы не этот своевременный уход, ярость сожрала бы меня без остатка, и я бы своими руками зарубил стоящего передо мной на коленях человека. Но его казнь стала бы равносильна вероломному убийству парламентера. Она послала бы татарам однозначный сигнал: пощады не будет, под нож пустят всех. А загнанный в угол зверь, как известно, бьется с отчаянием обреченного. Потеряв надежду выжить, он преследует лишь одну цель — продать собственную шкуру как можно дороже.

— Если он не примет моей воли, убейте их всех! — приказал я своей военной свите, когда вышел из комнаты.

Сказал так громко, как только можно. И… он согласился.

На утро, под контролем моих войск, из татарского лагеря, стали выходить, пешком, только в одних теплых халатах, крымцы. И пусть… да, уходили воины, которые должны будут воевать с нами уже скоро. Вот только они становятся нахлебниками и серьезной статьей расходов для османского султана.

Это один из будущих сотен экономических порезов на теле Османской империи.

Речь Посполитая. Город Тарунь.

25 июня 1725 года.

Торунь оказался совсем крохотным городком, по духу и строгой архитектуре куда больше напоминавшим Пруссию, нежели Речь Посполитую. Острые черепичные крыши, мощеные камнем узкие улочки, да и грубоватую немецкую речь здесь можно было услышать куда чаще, чем привычное польское пшеканье. Ну так тут большинство жителей были лютеранами и вполне открыто с любопытством наблюдали за тем, как идет становление Пруссии. А некоторые так и не против войти в состав этого государства.

Трактир, в котором вынужденно остановилась Мария Дмитриевна Кантемир, был, конечно, слишком мал и убог для того, чтобы принимать сиятельную княжну, а уж тем более — тайную возлюбленную русского императора. Но выбирать в этих краях не приходилось. Это было лучшее жилье с пансионом. Дом снять не вышло. Да и предполагалось, что не более дня Мария проведет тут. Пришлось чуть задержаться.

Радовало уже то, что в дощатых стенах не водились клопы, а на жесткие тюфяки постелили свежее, выбеленное белье. Впрочем, Мария Дмитриевна всегда возила в дорожных сундуках собственные пуховые подушки и стеганые одеяла. Будучи женщиной утонченной и брезгливой, она физически не могла полноценно уснуть на чужих простынях.

Исключением была лишь кровать самого государя. В этом крылся повод для легкой ироничной укоризны или даже шутливой обиды со стороны Петра: в его постели Мария всегда высыпалась удивительно крепко. Даже если на сон оставалось всего несколько часов, а всю остальную ночь они предавались страсти или вели долгие, напряженные разговоры. Часто спорили, особенно по вопросам просвещения.

Услышав предложенное меню, княжна недовольно поморщилась: пообедать чем-то легким в этом суровом заведении не представлялось возможным. Самым дорогим и «элитным» блюдом здесь оказалась запеченная свиная рулька, истекающая жиром и щедро обложенная тушеной кислой капустой. Вся остальная стряпня выглядела под стать — тяжелая, грубая пища бюргеров, от которой даже здоровый женский желудок неминуемо скрутило бы жестокой изжогой.