Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор

Он тяжело оперся ладонями о стол, подавшись вперед.

— Это анархия, товарищ Брежнев. Подрыв плановой системы. Более того, — Маленков прищурился, и в его голосе зазвучал металл, — вы предлагаете изъять флагманское предприятие из ведения Главка. Из-под контроля ЦК. По сути, вы забираете завод у меня и замыкаете его на себя и своего карманного конструктора.

Он ударил в самую точку. Маленков был слишком умен, чтобы не видеть истинной расстановки сил.

Но так или иначе, надо было его убеждать.

— Ну, во-первых, мы с тобой немногим старше Яковлева. Во-вторых — я не забираю у тебя с завод, Георгий! — я выдержал его взгляд, ни на миллиметр не отступив назад. — Наоборот. Предлагаю идеальное оправдание.

Маленков замер. Слово «оправдание» в эти дни звучало на Старой площади как музыка.

— Поясни, — сухо велел он, опускаясь обратно в кресло.

Я придвинулся ближе и заговорил негромко, размеренно, разя прямо в его главные страхи:

— Смотри, если завод останется в Главке, И-17 завязнет в очередях. Сроки будут сорваны. И когда Хозяин спросит, почему новейший истребитель до сих пор на бумаге, Главк начнет кивать на смежников, смежники на Главк… А крайним, как куратор направления, окажешься ты. Тебя обвинят в бюрократизме и срыве важнейшего оборонного заказа. Это ведь почти вредительство, Георгий. Сам знаешь, как быстро сейчас навешивают такие ярлыки!

Маленков чуть заметно дернул щекой. Тень Лубянки незримо проплыла по кабинету.

— А теперь представь другой расклад, — продолжил я. — Допустим, забрали у тебя завод. Соответственно, плановые показатели тоже сняли! Так что если будет невыполнение плана — будет, на что ссылаться и чем оправдываться. Выйдет, что ты — смелый, дальновидный партиец, поддержавший молодую инициативу в обход замшелых бюрократов. Если у Яковлева все получится — ты в дамках, это твоя же кадровая победа.

— А если этот мальчишка провалит дело? — мрачно спросил Маленков.

— А если провалит, — я позволил себе легкую, холодную усмешку, — то виноват будет только он один. Ему дали ему всю полноту власти — значит, на нем лежит вся полнота ответственности. У нас будет готовый, единоличный виновник срыва, с которого можно будет с чистой совестью снять голову. И твоя репутация останется безупречной. Орел — ты выиграл. Решка — проиграл Яковлев. Как по мне — отличный расклад!

В кабинете повисла тишина. Маленков смотрел на папку. Я видел, как в его глазах борется жажда абсолютного контроля и животный страх за собственную номенклатурную (а возможно, и физическую) жизнь. Уступить завод — значило потерять часть влияния. Но остаться без «козла отпущения» в эпоху чисток — значило подставить свою шею под топор.

Аппаратный инстинкт выживания победил.

Маленков медленно, словно нехотя, открыл папку. Достал из черного мраморного прибора перьевую ручку.

— Играешь с огнем, Леонид Ильич, — негромко произнес он, не поднимая глаз. — Надеюсь, твой конструктор понимает, что в случае неудачи я его не пожалею.

С этими словами он поставил в углу документа свою размашистую визу согласования.

Первый и самый трудный бюрократический бастион был взят. Теперь путь к Хозяину был открыт.

Идя по коридорам власти, я больше не обращал внимания ни на ковровые дорожки, ни на массивные двери. Теперь я смотрел на людей. И то, что я видел, говорило о моем новом статусе красноречивее любых должностей. И, что характерно, все знали, какую роль сыграл в этих событиях я.

Аппаратный вес в этой системе измерялся не ромбами в петлицах, а тем, как с тобой здороваются в кулуарах. Встречные чиновники — обычно надменные, вечно спешащие функционеры — теперь замирали, почтительно кивали первыми и старались незаметно уступить дорогу. В их глазах читалась смесь уважения и страха. Для них я больше не был просто головастым инженером-выскочкой с хорошими идеями. В их системе координат я стал безжалостным хищником, который за пару недель «сожрал» всесильного Генриха Ягоду и играючи свернул шею кремлевскому фавориту Ежову. И теперь, шагая по коридорам ЦК, то и дело ловил на своей скромной персоне не снисходительные, а льстивые, заискивающие взгляды. Я обрел репутацию человека, переходить дорогу которому — смертельно опасно.

Меня начинали бояться.

Это отношение достигло апогея в приемной Хозяина. Александр Николаевич Поскребышев, бессменный сталинский секретарь, славившийся своей грубостью и привычкой мариновать наркомов в приемной часами, при моем появлении тут же поднялся из-за стола.

— Добрый день, Леонид Ильич, — он первым протянул руку, что было знаком высшего расположения. — Чаю с дороги? Иосиф Виссарионович у себя, сейчас доложу.

Никакого ожидания. Через минуту я уже входил в кабинет.

Сталин был в хорошем расположении духа. Я положил на его стол проект постановления о передаче опытного цеха Авиазавода № 1 в подчинение Яковлеву. Вождь взял бумагу, пробежал по ней глазами и, заметив в углу размашистую визу Маленкова, усмехнулся в усы. Он, несомненно, прекрасно понимал, как именно я заставил осторожного куратора от ЦК подписать этот документ. Сталин ценил такую хватку. Не задав ни единого вопроса, он взял сине-красный карандаш и поставил на документе твердую утверждающую резолюцию.

Внутри меня ликовало чувство победы. Бюрократическая стена была пробита. Яковлев получил свой завод, и теперь И-17 полетит в срок.

— Хорошая работа, товарищ Брежнев, — Сталин отложил подписанный документ в сторону. — А теперь присядьте. И почитайте вот это.

Он достал из другой папки пухлый меморандум и пододвинул ко мне.

— Ваша инициатива на авиационном показе дала неожиданные всходы. Военные прислали. Товарищ Алкснис вот… пишет.

Взяв бумагу, начал читать, ожидая увидеть там восхищенные оды цельнометаллическим монопланам. И с каждой строчкой мне становилось все холоднее.

В этой записке Глава Управления ВВС РККА Алкснис, ссылаясь на результаты недавних смотрин (тех самых, где я имел неосторожность показать им американца Северского SEV-3 в сравнении с нашим И-16)*, категорически потребовал от Политбюро немедленно закупить лицензию на самолет Северского!

Не веря глазам, я впился взглядом в обоснование. Алкснис писал:

'…В связи с резким и неуклонным ростом скоростей полета (в перспективе свыше 400 км/ч), классический маневренный бой на горизонталях, практикуемый в настоящее время, становится физически невозможным. Летчик-истребитель, управляя машиной на столь высоких скоростях, не сможет удерживать уворачивающуюся цель в прицеле курсового пулемета более долей секунды.

В этих условиях критическое, решающее значение приобретает огневая защита задней полусферы. Одноместный скоростной истребитель, лишенный маневренности биплана, становится абсолютно уязвим для атак сзади. Машина американского конструктора А. Северского, оснащенная полноценным местом для стрелка-радиста с турельной установкой, блестяще решает эту проблему, обеспечивая круговую оборону соединения.

Опираясь на доктрину глубокой наступательной операции, Управление ВВС считает необходимым принять на вооружение концепцию двухместного истребителя — так называемого «летающего крейсера». Наличие заднего стрелка позволит не только успешно вести воздушный бой на встречных курсах, но и обеспечит надежное глубокое сопровождение тяжелых бомбардировщиков ТБ-3 и перспективных машин в тылу противника, чего одноместные аппараты лишены ввиду конструктивных ограничений…'

Я сидел в кресле, чувствуя, как немеют пальцы, сжимающие эту проклятую бумагу. Триумф от победы над Маленковым стерся в порошок.

Я попал в классический капкан прогресса. Своими же собственными руками, пытаясь подтолкнуть военных к современным технологиям и показав им Северского, я навесил на ВВС концептуальную бомбу. Они влюбились не в моноплан и не в гладкую обшивку. Они влюбились в заднего стрелка!

Я из своего послезнания прекрасно помнил, к чему приводит эта логика. Концепция двухместного одномоторного истребителя была мертворожденной химерой. Лишний вес второй кабины, тяжелой турели, боекомплекта и самого стрелка намертво убивал и маневренность, и скорость. В реальной мясорубке Второй мировой войны такие самолеты — вроде британского «Дефайента» — становились слепой, неповоротливой мишенью. Юркие одноместные «мессершмитты» расстреливали их как куропаток, заходя снизу или сбоку, куда турель не могла довернуться.