Выжить в битве за Ржев. Том 7 (СИ) - Ангелов Августин

— Спи спокойно, Петя, — прошептал он. — Твое имя поможет спасти жизнь другому человеку.

Ловец повернулся к Денисову и сказал:

— Вот, возьми, будешь теперь Петей Исаковым вместо него.

— Зачем? — удивленно спросил молодой дед попаданца.

А тот объяснил:

— Затем, чтобы не арестовали тебя. И свою красноармейскую книжку ему отдай. И винтовку тоже. Она же номерная. А его винтовку возьми. Потом я сделаю так, что тело найдут, как доказательство, что погиб ты смертью храбрых, преследуя немецкого диверсанта.

— Но, я же не погиб, — возразил Денисов.

Ловец проговорил, усмехнувшись:

— Это мы с тобой знаем. А другим, вроде Цанавы, знать об этом не надо. Так что Петр Исаков не погиб, потому что ты теперь — Петр Исаков. А он будет героем, павшим в борьбе с врагами. Вместо тебя.

— Как же так, — пробормотал потрясенный Денисов. — А что я скажу семье? Как же без меня будут моя жена и малыш?

— За них не беспокойся, я позабочусь о них, как о собственной семье. А документы потом выправим. Это очень просто. Женишься заново на своей же жене. Только уже как Петр Исаков, — сказал попаданец. — Я все устрою, как надо. Будь уверен.

Луна снова показалась из-за облаков, когда они вышли на опушку и остановились между трех старых елей, высоких и разлапистых. Ловец обошел одну из них, подлез под низко нависающие еловые лапы. Под ногами захрустел валежник. Он разгреб его и обнаружил под слоем веток и листьев присыпанную землей крышку люка.

— Мы на месте, — сказал он. — Помоги мне.

Вдвоем они откинули тяжелую крышку. Под ней оказалась деревянная лестница, ведущая вниз, в темноту. Ловец включил фонарик, осветил землянку. Второй фонарик, — трофейный, немецкий, — он отдал Денисову. Внутри было чисто, сухо, пахло деревом и сухарями. У бревенчатой стены подземного убежища стояла печка-буржуйка с трубой, хитро выведенной под еловые лапы, чтобы дым в них рассеивался и не был заметен издалека. Рядом с печкой вдоль стены лежали аккуратно сложенные дрова. На полках нашлись банки с консервами, мешки с сухарями, ящики с винтовками-трехлинейками, патронами и гранатами. В углу у входа стоял пулемет «Максим» на станке с щитком и колесами. В глубине помещения находились койки со свернутыми матрасами и одеялами, накрытые плащ-палатками вместо чехлов. А прямо посередине землянки имелся небольшой колодец, выкопанный заранее при строительстве.

— Как в гостинице. — Денисов усмехнулся и проговорил с тоской в голосе: — когда я с футбольной командой перед войной на выездных матчах бывал, то мы в разных гостиницах останавливались…

— Ну, до гостиницы здесь далеко, но получше все-таки, чем в открытых окопах, — заметил Ловец. — Тут есть вода, сухой паек, оружие и источник тепла. Запасы на целый отряд. Так что ты продержишься, пока я не решу, что делать дальше.

Он снял с плеча винтовку, потом тактический рюкзак, затем аккуратно переложил все свои приблуды в угол землянки на пустую койку и прикрыл брезентом. А винтовку он спрятал отдельно в длинный деревянный ящик, вынув оттуда «мосинки», предназначенные для вооружения партизан. Бронежилет, шлем, разгрузку, снайперскую накидку, тактические ботинки и сканер частот — все попаданец разложил аккуратно. Единственное, что Ловец оставил при себе из приблуд — это компактный ночной бинокль, решив, что эту небольшую вещь легко спрятать, и что она, пожалуй, самая полезная в сложившихся обстоятельствах.

— Теперь слушай приказ: ты будешь охранять все эти приблуды из будущего, — сказал он Денисову. — Постарайся затаиться. Место тут глухое. Никто потревожить тебя не должен. Если только зверье какое-нибудь объявится. Звери от войны разбежались из этих лесов, но сейчас, когда война дальше на запад покатилась, они начнут снова возвращаться в родные места. А если человек какой-то придет — предупреди, что будешь стрелять на поражение. И стреляй, если он пароль не назовет. Если же пароль знает, то должен сразу выкрикнуть: «Ищу сухой хворост на болоте». А ты ответишь: «Хворост под елкой». И запомни, кроме меня, Смирнова, Орлова, еще нескольких сотрудников Угрюмова и его самого, никто об этом месте не знает.

Денисов кивнул, потом спросил:

— А как я буду связываться с вами?

Ловец посмотрел на него внимательно, потом сказал:

— Далеко от схрона не уходи. Я буду присылать тебе связных. Смирнова или Орлова. Ты их знаешь.

Денисов подтвердил:

— Как не знать? Вместе еще у деревни Иваники воевали.

Ловец подошел к лестнице, ведущей из подземного схрона наружу, уже готовый уходить, но остановился, повернулся к деду:

— И еще, Коля. Ты теперь лесник и охотник. И тебе нужно изменить внешность. Отрасти бороду, стань лохматым лесовиком. Через неделю тебя не узнает даже родная мать. Это — твоя защита.

Денисов провел рукой по гладко выбритому подбородку, усмехнулся и проговорил:

— Бороду, значит… Хорошо, дядя Коля. Я всегда хотел попробовать, чтобы не бриться. Но, борода будет чесаться, наверное?

— Привыкнешь, — попаданец улыбнулся. — Это война, Коля. А на войне приходится привыкать ко всему. И запомни еще одно. Никто не знает о нашем родстве. Его пока нужно сохранять в тайне ради безопасности твоей и моей. В курсе только Угрюмов. Так что при всех остальных веди себя так, словно я не твой родственник, а твой командир, майор НКВД Епифанов.

Попрощавшись со своим молодым дедом, Ловец выбрался из люка и двинулся обратно в сторону Можайска. До рассвета оставалось еще два часа. Он очень устал, но прибавил шаг, стараясь успеть. На обратном пути ему очень помогал бинокль ночного видения, которым он не хотел пользоваться при Денисове, но, оставшись один, все-таки поддался соблазну.

Еще через час он вышел к штабу. Уже начинало светать, небо на востоке чуть порозовело. Ловец подошел к задней стене здания, убедился, что его никто не видит, забрался на то же корявое дерево, по которому спускался, и через незапертое окно вернулся в кабинет Угрюмова.

Внутри было тихо и холодно. Он закрыл окно на щеколду, плотно задернул шторы, снял промокшие унты, натянул на себя обратно майорскую форму и сапоги, которые оставил в шкафу. Потом подошел к столу, сел в кресло Угрюмова и позволил себе закрыть глаза. Через секунду он провалился в сон, — крепкий и спокойный, как у человека, который сделал все, что должен был сделать.

Тем временем на Объекте-12 царил хаос. Красноармейцы из охраны бегали по территории, не зная, что делать. Кто-то кричал, кто-то отдавал бессвязные приказы, кто-то проверял периметр, кто-то метался с фонариками по всем коридорам. И все наперебой говорили друг другу, что нужны служебные собаки, чтобы взять след. А их нету, потому что не завезли до сих пор на объект, хотя и обещали.

Ученые, — Ильин, Григорович и Журбин, — стояли у входа в лабораторию, глядя на пустой стол, на котором еще вчера лежали бесценные образцы. Они молчали. Григорович выглядел бледным, руки его дрожали, когда он протирал свои очки носовым платком. Журбин просто закрыл лицо руками. Ильин стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в пустоту.

— Мы потеряли их! — громко сказал Григорович. — Мы потеряли бесценные образцы! Мы больше никогда-никогда не узнаем, как они работают! Никогда не повторим их!

— Возможно, их забрал тот, кто знает про эти вещи больше нашего, — Ильин повернулся к нему. — Получается, что кто-то знал, что они находятся здесь. И кто-то не хотел, чтобы мы их изучали.

— Ты хочешь сказать… — начал Журбин, но Ильин перебил его:

— Я ничего не хочу сказать. Я просто констатирую факт. Образцы исчезли. И мы не знаем, кто их забрал. Но тот, кто забрал точно знает, зачем это сделал. Охрану организовали плохо, а нам придется отвечать…

В этот момент рядом с ними толпились охранники, а потом к ним подошел еще и капитан государственной безопасности Анатолий Савельевич Сергеев. Высокий, худой, с морщинистым лицом, тяжелым подбородком и прищуренными карими глазами, которые смотрели так пронзительно, будто видели насквозь все тайны мира. Он только что прибыл из Москвы и сразу поехал на этот объект, который так интересовал его начальника Цанаву. Сергеев приехал в эту глушь, еще не заезжая в Можайск. Его черная машина остановилась у ворот объекта, когда переполох был в самом разгаре. Неожиданная кража на объекте стала неприятным сюрпризом и для него. Она произошла очень невовремя. Или, наоборот, очень вовремя для кого-то?