Совиные врата (ЛП) - Грубер Андреас

Как же благодарен я был Хансену и Марит: они трудились без устали и брали на себя даже мою долю. К тому же я никогда еще не видел человека, столь равнодушного к стуже, как Хансен.

Несмотря на бурю, рослый, закаленный китобой из всех головных уборов признавал одну только шерстяную шапку. С его бровей и желтых бакенбард свисали сосульки. С самого утреннего выхода я ждал, что его уши вот-вот побелеют и отвалятся, но они оставались пунцовыми, как и все его усыпанное веснушками лицо, которое в вечерних сумерках светилось точно печь.

Этот человек был настоящим феноменом.

С первой нашей встречи я понял: у него можно многому научиться. И не только тому, как вести экспедицию, но и твердости, дисциплине, выносливости — тем качествам, которых мне недоставало и которые я так хотел в себе воспитать.

Между тем Ян Хансен происходил из богатого, знатного дома, во что не поверил бы никто из знавших его людей. Родители китобоя были северогерманскими промышленниками, а его брат, старше его на год, жил в Берлине; о нем Хансен, впрочем, говорил крайне редко.

Я слышал об этом самом Карле Фридрихе фон Хансене и знал, что он возглавляет преуспевающую фирму. Ян Хансен в любую минуту мог бы поступить складским рабочим на предприятие брата, однако от такой «блестящей карьеры», как он саркастически выражался, охотно отказывался.

Он отвергал и дворянскую частицу в фамилии. Вместо этого Хансен вел жизнь искателя приключений и любил, когда формальное «фон» отбрасывали, называя его просто китобоем из Ростока.

Когда палатки были поставлены, Марит села за свой столик и снова принялась за карту. Тем временем старый Вангер стащил с саней ящик.

— Я приготовлю нам еды, — объявил он на ломаном немецком.

— Побыстрее, — бросил Гарпун. — Место для привала скверное.

Он вытянул нос по ветру. Его рука лежала на мешочке из тюленьей кожи, который он всегда носил на поясе.

Я достаточно хорошо знал Гарпуна, чтобы понимать, что он там хранит: револьвер. Каюр не раз с гордостью выставлял мешочек напоказ и уже несколько раз подчеркивал, что тот совершенно непромокаем; в этих широтах это, по-видимому, казалось ему особенно важным.

Будь моя воля, мы не взяли бы никакого лишнего оружия, кроме двух ружей, но упрямство Гарпуна оказалось сильнее меня. Несгибаемый норвежец был не только погонщиком хаски, но и охотником, а с такими людьми разумные споры редко приводят к успеху. Именно поэтому с самого начала Гарпун внушал мне дурное предчувствие.

Упаси Бог, я не считал, будто обладаю большей интуицией или чуткостью, чем другие, и уж тем более не воображал себя великим знатоком человеческих душ, хотя мать всегда утверждала, что способность разбираться в людях я впитал с молоком.

Но насчет Гарпуна я был уверен: он еще доставит нам неприятности. При всей своей очевидной силе он казался непредсказуемым — как бочонок с порохом, у которого слишком короткий фитиль и который стоит слишком близко к огню. Это читалось в его взгляде.

Когда Гарпун думал, что за ним не наблюдают, он прикладывался к фляге, спрятанной под плащом. Ел он мало и уже теперь выглядел изможденным, хотя наше путешествие только начиналось.

Спустя некоторое время я поднялся с бочонка и побрел к берегу — посмотреть, не покажутся ли тюлени или корабли. Мне нужно было отвлечься.

В нескольких сотнях метров от лагеря я сел на камень, стал смотреть на волны и записывать в дневник стихи. Вскоре послышались приближающиеся шаги. Это была Марит. Она села рядом.

— Вы не устали? — спросил я.

Она покачала головой. Длинные светлые волосы были стянуты в хвост.

— Мне еще нужно привыкнуть к полуночному солнцу.

Марит вытянула шею и сощурилась от яркого света.

Я кивнул. Мы находились более чем в полутора тысячах километров к северу от ее родины, и в августе здесь, наверху, почти не бывало сумерек. Мне тоже было нелегко перестроиться, но к вечеру я уставал так, что спал как убитый.

— Мои братья советовали мне…

Я так и не узнал, что именно они ей советовали, потому что на полуслове раздались первые выстрелы. Это мог быть только Гарпун. Проклятый норвежец!

Я поспешно убрал книгу. Мы побежали к палаткам. Издалека по льду уже доносился встревоженный собачий лай.

Подбежав ближе, я увидел лагерь. Он был заляпан кровью. К счастью, никто из людей не пострадал, и все же от этого зрелища меня замутило. Гарпун подстрелил гренландского тюленя, который слишком близко подобрался к стоянке.

— Что это значит? Вы с ума сошли?

В ярости я встал перед мужчинами.

— Я предупредил остальных.

Гарпун виновато поднял руку. В другой он держал топор. Его олений плащ был забрызган кровью.

— Запах горящего жира приманил тварь.

Он снова занес топор над головой, собираясь выпотрошить животное.

Эта огромная бойня выглядела омерзительно. Я словно оцепенел, глядя на лед, залитый красным; после трех дней среди белизны такое зрелище казалось настолько нереальным, что я не мог поверить собственным глазам.

Хансен положил мне руку на плечо, чтобы отвести в сторону.

— Так надо, — проворчал он. — Мясо пойдет в провиант, отходы — собакам.

У меня скрутило желудок при одной мысли о том, как хаски будут рвать внутренности. Я втянул холодный воздух, потом посмотрел на Марит. Она, похоже, тоже понимала неизбежность происходящего.

Именно тогда я впервые услышал крик полярной совы. Над нашими головами летела особенно крупная, великолепная птица — самка, в длину наверняка сантиметров семьдесят, с размахом крыльев больше полутора метров.

Она кружила над кровавой лужей и неумолчно кричала, наблюдая за нами.

Краем глаза я заметил, как Гарпун вскинул ружье, целясь в птицу.

— Опусти! — крикнул я.

Озадаченный Гарпун опустил ствол.

— На сегодня довольно.

Словно догадавшись, что только что избежала смерти, полярная сова взмыла вверх и исчезла в низко нависших облаках. Ее появление не давало мне покоя.

Вечером, сидя в палатке, я вытащил из рюкзака книгу о фауне Гренландии. И действительно нашел там кое-что о полярной сове. Естествоиспытатель Якобсен называл ее кочующим выживальщиком, поскольку она приспосабливается к тому корму, который доступен в данный момент.

Среди прочего к ее основной добыче относятся лемминги. Следовательно, эти грызуны должны были водиться где-то поблизости.

Ко мне подошла Марит.

— Что вы читаете?

Я показал ей книгу, но она только поморщилась.

— Терпеть не могу сов.

— Не можете? — переспросил я.

Она пожала плечами.

— Они жуткие. Могут голову кругом повернуть.

— На три четверти оборота, — поправил я.

— По мне, и этого достаточно, чтобы было жутко.

Когда несколько часов спустя я без ужина забрался в спальный мешок, я слышал, как мужчины ходят по лагерю и то там, то здесь поправляют груз на санях. Марит была с ними.

С Хансеном она говорила по-немецки, с Вангером — по-норвежски. Голос у нее был приятный, мягкий.

Невольно я подумал о Вене — и о Кати. Что она сейчас делает? Возможно, как раз думает обо мне, своем отчаянном искателе приключений, как она назвала меня незадолго до отъезда.

Но каким же в действительности я был изнеженным слабаком, если едва не вывернулся наизнанку при виде мертвого тюленя.

С завтрашнего дня я попытаюсь приспособиться к суровым привычкам этих людей. Чтобы выдержать то, что я задумал, мне надо стать таким, как они, — и таким же невозмутимым, как Марит.

Примечания переводчика:

Каюр — погонщик ездовых собак, управляющий упряжкой.

Полуночное солнце — природное явление за Полярным кругом, когда летом солнце не заходит за горизонт.

Лемминги — мелкие северные грызуны, важная добыча для полярных хищников, в том числе сов.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»