Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Ангер Лиза

Послышались шаги. Блеснул нож.

– Я не знаю, кто убил вас, – сказал Ранни. – Знаю только, что это был не я.

Я была тревожным ребенком. Когда Папуля перекрасил гостиную в теплый коричневый оттенок, я прижалась щекой к стене и принялась гладить ее, переживая, что предыдущий цвет, бледно-голубой, должно быть, чувствует себя взаперти под новым слоем краски. По вечерам накануне школьных экскурсий я лежала на спине и, сминая простыни в кулаках, убеждала себя: «Завтра вечером я снова лягу в эту постель».

То гулкое чувство – так я называла это ощущение пустоты внутри из-за тревоги и отчаяния. Когда у него появилось название, сносить его стало легче – так же бывает и с диагнозами. То гулкое чувство. Я рассказала о нем родителям, и с годами это название сократилось до короткого «гул», и у меня стали спрашивать: «У тебя внутри гул, Луиза? Как думаешь, Лу? Гул?» В их словах слышалась насмешка, хоть они и не смеялись, и это злило меня и вынуждало закрываться.

Почему я была такой? И почему остальные такими не были? Почему они не понимали и почему я не могла объяснить, что то гулкое чувство возникало у меня внутри не оттого, что я проглотила нечто огромное? А оттого, что нечто огромное поглощало меня.

13

– Врешь ты все, – вдруг прозвучало в комнате. Это заговорила Ферн.

Она подалась вперед, и ее рука, за которую я ее все так же держала, ожила. А я – я все еще была там же, в той комнате, и слышала ее. Я все еще здесь, в этой комнате, и слышу ее, мысленно повторила я. Казалось, я нахожусь дальше от самой себя, чем когда-либо. Я почувствовала себя старухой, вспоминающей былое. Я все еще здесь, в этой комнате, и слышу ее.

– Мы тебе не верим, – заявила Ферн.

Ранни вздохнул.

– Понимаю. Мне нет доверия.

– Прекрати! – Ферн не выдержала. – Не притворяйся чутким. Не изображай любезность. Ты перерезал мне горло и засунул в тележку для покупок. Вот что ты сделал. Может, я этого и не помню, но так оно и было. И это помнишь ты. – Она ткнула в него пальцем. – Говори что угодно, но факт остается фактом.

– Я… поступил так… с вами. Но не с ней. – Ранни снова заплакал, по щекам заструились слезы. – Простите, – извинился он и утер лицо. – Такое вот лечение мне назначили. Вот какое! – Он показал нам влажную манжету. – Это само собой происходит!

И в этот момент я вернулась в собственное тело. Просто с размаху в него приземлилась. Ощутила каждую его частичку, даже те, лишись которых, не почувствовала бы боли – волосы, ресницы и мертвые грязные полумесяцы ногтей.

– Ты же признался, – сказала я Ранни. – Ты сам рассказал следователям. Сказал, что выслеживал меня. Что у тебя был блокнот. Что ты спрятался за деревом и дождался, когда я пробегу по тропе мимо тебя. Зачем ты все это рассказал им, если не убивал меня?

– Я не могу ответить на этот вопрос… тактично. – Ранни покосился на Ферн.

– Отвечай как есть.

Ранни застыл, нервно сглотнул.

– Все и так считали, что это моих рук дело, – сказал он. – И я действительно убил остальных. Так что я подумал: четыре? Пять? Да какая разница? Чем больше, тем лучше.

– Лучше, – глухо повторила Ферн.

– Я понимаю, как это звучит. Теперь понимаю… С этим лечением, которое мне прописали, я вижу, насколько неправильно, – нет, я чувствую… – Ранни бросил взгляд на меня, затем на Ферн и прижал ладонь к сердцу. – Нет-нет, я не буду. Я не стану утомлять вас рассказами о своих чувствах.

– Почему ты именно сейчас мне это сообщаешь? – спросила я. – Почему вообще решил об этом рассказать?

Слезы градом катились по его щекам.

– Значит, вот что чувствуют люди, да? Раскаяние? Вину? И поступают правильно или праведно только затем, чтобы не испытывать такого? Значит, это и есть доброта? Это и значит быть добрым?

– Почему ты именно сейчас мне это сообщаешь? – повторила я громче.

Ранни посмотрел на меня так, будто услышал впервые. Слезы сбегали по подбородку и капали с него.

– Потому что я начал испытывать раскаяние, – ответил Ранни, – подобно обычным людям.

И тут я закончилась. Я больше не могла это слушать. Встала и подошла к двери. Принялась долбить в нее и кричать, чтобы мне открыли. Я повторяла кодовое слово – и это было отнюдь не «спасите».

Мы с Ферн сидели в машине на парковке за воротами центра обскурации. Периодически ворота с лязганьем открывались, оттуда выезжал автобус и выгружал посетителей, которые торопливо разбегались по машинам и немедленно покидали парковку. Никто здесь не засиживался. Никто не смотрел с тоской на здание центра. Всем хотелось убраться отсюда подальше. Я же смогла бы просидеть здесь до вечера; я больше не знала, как быть.

Я подобрала с пола несколько фантиков от конфет и сидела, выворачивая их наизнанку и обратно, превращая красные в серебряные, серебряные в красные. Ферн рядом щелкала рычажками управления машиной. Включила и выключила радио, включила и выключила обогрев салона.

– Я не верю ему, – наконец произнесла она.

Я повернулась к ней.

– Не веришь?

– Он же убийца.

– Зачем ему врать только обо мне? Только о моем убийстве?

– А зачем он глотки женщинам перерезал? Зачем снимал с них туфли? – Ферн развела руками. – Разве можно объяснить его поступки с помощью логики?

– О нет. – Меня осенило. – Ты же так у него и не спросила.

Ферн хотела задать ему вопрос «почему я?». Но она оцепенела. А я психанула.

– Все нормально, – сказала Ферн.

– Нет, не нормально.

– Я получила ответ на свой вопрос: нет никакого «потому что». Глупо было с моей стороны надеяться узнать почему.

Ферн пристально смотрела на меня, а я сосредоточила внимание на фантиках. У них были задорные грубоватые названия: «Балда», «Зазнайка» и «Дружок-петушок». Интересно, кто такие утвердил. Я представила группу менеджеров за длинным столом, которые перебрасываются дурацкими словечками. Ферн легонько дотронулась до моего плеча. Ее милое личико выражало тревогу. Будь я такой же хорошенькой, утоляла бы свои печали, просто глядясь в зеркало.

– Есть хочешь? – спросила Ферн. – Может, перекусим где-нибудь?

Я покачала головой.

– Тогда, может, выпьем? Чего-нибудь покрепче?

– Нет.

– Хочешь, поедем ко мне? Или просто покатаемся?

– Не знаю.

– Последний вопрос… – начала было Ферн.

– Все это были не настоящие вопросы, – перебила я ее.

Ферн закусила губу.

– Настоящий вопрос в другом, сама понимаешь.

И по ее лицу было понятно, что она понимает.

Вопрос был следующий: если меня убил не Эдвард Ранни, то кто?

– Мне нужно поговорить с Лейси, – сказала я.

– Сейчас, – ответила Лейси на мой вопрос, когда нам с Ферн можно будет к ней заехать.

Сайласу я выдала отговорку. Бранч затянулся, и мы пройдемся по магазинам. Он не возражает? Он не возражал. Вообще ни капельки. По тому, как он это произнес, я поняла, что капелька возражений все же есть. Я знала, что он думает: пусть она отдохнет, проведет время нормально, как раньше, с подругами. Я бы рассмеялась, если бы могла. На заднем плане кряхтела Нова; у нее резались зубы. Когда ребенок рождается, у него уже есть зубы – полный набор зубов, спрятанных в деснах, ждущих нужного момента, чтобы повылезать. «Нова! – хотелось мне закричать в ответ на ее хныканье. – Нова! Кто-то убил твою мать!» Однако я не расплакалась и не рассмеялась, только сказала Сайласу, что скоро вернусь.

Мы с Ферн приехали по адресу Лейси и оказались в Окемосе перед заросшим плющом двухэтажным зданием с мезонинами, а открыла нам ее мать. Которая, как выяснилось, тоже состояла в «Люминолах».

– Лейси, вероятно, не сказала вам, что именно я ее во все это втянула, – произнесла она с ноткой гордости, забирая у нас пальто. – В общем, один мужчина связался со мной после того, как Лейси… И до того, как ее… Здесь мы называем это «промежутком» – тот отрезок времени после того, как вас, девочки, у нас забрали, и до того, как нам вас вернули. Короче, тот мужчина связался со мной и сообщил, что они с друзьями расследуют убийство Лейси, и поинтересовался, не захочу ли я ответить на пару вопросов. И я подумала: почему бы и нет? Они вроде приятные ребята. Следуют за сердцем. Вот за этим. – Мама Лейси ткнула себя в грудь. – А не за логикой. – Она постучала по голове. – И не за этим. – Она шлепнула себя по заднице. – Как нередко бывает.