Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Ангер Лиза

– У меня тетя в Америке. – Мне казалось, что нужно во что бы то ни стало подружиться с ним.

– О, в Америке, – произнес американец.

– Да, в Бруклине.

– Я тоже живу в Бруклине, – сказал американец, – и Бруклин большой.

– Какой? – спросил я. – Как этот город?

Я хорошо знал, что он такой большой, как наш город, Каникатти и Джирдженти, вместе взятые, и что это всего лишь один из районов Нью-Йорка, но мне не хотелось, чтобы разговор иссяк.

– Больше, больше, – ответил американец.

– Он величиной с Палермо, – сказал Филиппо, – я знаю. Мой отец был в Америке.

– Да, пожалуй, как Палермо, – согласился солдат.

– В Палермо, – сказал я, – есть море, и в Порто Эмпедокле море есть; я был до войны в Порто Эмпедокле, но ничего, кроме лодок, не помню. А в Бруклине есть море?

– Нет, но оно близко, – ответил солдат, – мы ездим к морю на машинах.

– А Бруклин красивый? – спросил Филиппо; мне же хотелось продолжить разговор о машинах.

– Нет, – признался американец, – здесь красивей.

– А как война? – спросил я. – Тебе нравится на войне?

Солдат улыбнулся, потом сказал:

– Война – паршивая штука, из-за нее умирают даже такие малыши, как вы. А здесь красиво.

Небо над двором было как вода, когда в ней растворяют синьку, облака заменяли пену, построенная из песчаника колокольня церкви св. Иосифа казалась золотой.

– Пойдешь со мной? – предложил бригадир.

Солдат ушел, не попрощавшись с нами.

Назавтра мы снова были во дворе казармы. Солдат сидел на прежнем месте, читал книгу и жевал резинку. Увидев нас, он сказал: «Алло», – и продолжал читать. Немного погодя он закрыл книгу, вынул пакетик резинки и протянул нам по одной.

– Чунга, – объяснил он, – это называется чунга.

– А как называются конфеты? – спросил Филиппо.

– Кенди, – ответил солдат, – в Америке любые кенди есть.

– А здесь нет кенди, – сказал я.

– И картошки нет, – прибавил Филиппо, – я уже забыл, какой у нее вкус, у картошки, когда я был маленький, мы всегда ели картошку.

– Картошку, – сказал я, – втихую продает у нас один муниципальный стражник, дорого продает, мой отец говорит, что выгоднее покупать мясо.

– Тоже скажешь, – запротестовал Филиппо, – мясо, тут хлеба нет, а ты захотел мясо найти.

– Почему вы не привозите нам пшеницу? – спросил я американца. – Отец говорит, что вы выбрасываете ее в море, пшеницу.

– Неправда, в море мы ее не выбрасываем, – ответил он. – У нас нет кораблей, чтобы возить пшеницу, вот кончится война, тогда и привезем.

– А скоро война-то кончится? – спросил я. – После войны моя тетя приедет.

– Правильно, приедет твоя тетя из Бруклина. Но война – долгая штука, кто знает, когда она кончится.

– У моей тети магазин в Бруклине, – объявил я, – большой магазин: до войны она присылала нам посылки и вкладывала доллары в письма, а на рождество даже мне прислала целый доллар.

– У него тетя богатая, – сказал Филиппо солдату.

– У нее две машины, – объяснил я, – и одна большая и вся блестит, я видел на фотокарточке.

– Кончится война, и твоя тетя приедет на большой красивой машине, – сказал солдат. – Я тоже приеду на машине. Здесь красиво.

– А у тебя есть машина? – спросил я. – Какая?

– В Америке у нас у всех машины. Вот моя, – и он вынул из кармана бумажник, а из бумажника фотографию. На ней была длинная сверкающая машина, рядом стоял он, положив руку на дверцу, толстая женщина в цветастом платье и двое детей в свитерах; сзади были деревья.

– Твоего отца тут нет, – сказал я.

– Нет, мой отец умер.

– Я один раз видел мертвого, – сказал Филиппо, – это был немец, его вытащили мертвым из самолета, который близко от города упал. А потом ночью он мне приснился, мне казалось, что он живой, больше я не хожу смотреть на мертвых.

– А что тебе сделают мертвые? – спросил я. Сам я никогда не видел их, да и не жалел об этом. – Когда люди умирают, их больше нет. Я бы хотел посмотреть на мертвого немца. А ты видел мертвых немцев? – спросил я солдата.

– Да, – ответил он, – много видел, и американцев мертвых видел, и англичан, и французов, и австралийцев.

– Да, но немцы ведь плохие, – сказал Филиппо, – лучше, чтобы умирали немцы.

– Сейчас война, поэтому лучше, чтобы они умирали, – сказал солдат. – Чем больше немцев умрет, тем скорее мы победим.

– Россия тоже победит, – сказал Филиппо.

– О, Россия! – сказал солдат.

– Россия не такая, как Америка, – заметил я.

– Да, – согласился солдат, – Россия совсем другое дело.

Дядя сидел дома и с утра до ночи слушал радио.

– Сукины дети, – ругался он, – кто знает, куда они его дели.

– Да заткнись ты, – иногда взрывался отец. – Тебе все еще охота наряжаться клоуном, мало тебе того, что он натворил.

– А что он такого натворил? – спрашивал дядя. – Италию уважали, перед ней трепетали. Жизнь была хорошая. Порядок был. Ты ведь и сам клоуном наряжался и утверждал, что он был великим человеком. Чем же он тебе насолил вдруг, ну чем?

– По-твоему, война, которую он развязал, пустяки? – отвечал отец. – Конечно, для тебя это пустяки, ты прав, на войне другие маются, а тебе от нее ни холодно, ни жарко…

Как-то вечером по радио выступил Орландо, он сказал, что снаряды, летевшие из Сицилии в Калабрию, служили связующим звеном между Сицилией и Италией, этот образ остался у меня в памяти.

Отец говорил:

– Орландо великий человек.

Дядя не соглашался:

– Как же, как же, он спасет Италию, этот старик, впавший в детство, держи карман шире.

– Да, – настаивал отец. – У этого старика голова на плечах, а вот дуче твой псих, в сумасшедшем доме ему место, так даже Боккини считал, он однажды по секрету сказал это Чиччо Карделле, который большая шишка в министерстве.

– Ишь ты, – не сдавался дядя, – он мне говорит о Боккини. Сплошные предатели, вот кто они все.

– Все его предавали, – возвышал голос отец, – ты один не предавал. Да и как ты мог предавать его, прилипнув задницей к этому креслу и вопя что ни праздник: «Дуче! Дуче!»?

– Да не ори ты, – просил дядя, – а то услышат на улице. При той должности, какую я занимал, меня заберут и увезут прямо в Орано, неизвестно еще, довезут ли, ведь им ничего не стоит сбросить меня в море по дороге.

Дядя прямо заболел от страха, я пользовался этим его состоянием, чтобы немного позабавиться. Я принимался петь: «Дуче, дуче, погибнем за тебя!» – и дядя лез на чердак, где я горланил, и говорил:

– Паршивец, неужели ты не понимаешь, что подводишь меня? Ведь меня в Орано увезут!

Я начинал хохотать, и тогда он напускал на себя торжественность:

– Италия плачет, а ты ржешь. Да пойми же ты, у нас враг в доме…

Американского солдата звали Тони, он родился в Калабрии, а в Америку его увезли, когда ему был год, теперь он ждал отпуска, чтобы съездить в Калабрию, там в небольшом городишке у него жили родственники. Американцы уже были в Калабрии, «связующее звено» сыграло свою роль.

Я спрашивал, любит ли он своих калабрийских родственников, я хотел узнать, могли ли моя тетя и ее дети любить меня и мою мать. Тони ответил:

– Они бедные.

Я спросил:

– Какие бедные? Мы, по-твоему, бедные?

– Они беднее вас, – ответил Тони, – они спят в одной комнате с овцами, дети ходят босиком.

– А ты посылал бы им деньги из Америки, – посоветовал Филиппо, – и они покупали бы ботинки.

– Я несколько раз посылал, – ответил Тони.

– Теперь вот война кончится, – сказал я дипломатично, как будто все зависело от Тони, – и американцы привезут ботинки для всех, ботинки и хлеб, целые пароходы придут.

– Американцы работают, – сказал Тони, – они работают, и у них есть ботинки, есть красивая одежда, хорошие дома и машины, а итальянцы не хотят работать.

– Я хочу работать, – заметил Филиппо, – и мой отец работает. Отец говорит, что это богатые отнимают у нас хлеб.

– Вот ты и должен работать, чтобы стать богатым, – заявил Тони, – в Америке все работают и становятся богатыми.