Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Ангер Лиза

– Вот как? Я и сам из этой среды. А как ее фамилия?

– Это фамилия мужа, но… Кадзивара.

Если бы не кромешный мрак, выражение невыразимого ужаса, появившееся на лице Сёдзиро, обязательно пронзило бы сердце Комако. Но, к счастью, вокруг стояла непроглядная тьма. Какая жестокая шутка судьбы! Любимая Комако, возможно, его собственная дочь!

Комако с удивлением посмотрела на онемевшего Сёдзиро:

– Ах, вы знаете самурая по имени Кадзивара? Да вы дрожите как осиновый лист!

– Ну… пару людей с такой фамилией знаю, но женщину, которая может быть твоей матерью… Нет, не припоминаю…

– Но я не ребенок того самурая Кадзивары. Его дочь – только моя старшая сестра. Сам он, кажется, погиб во время сражения у храма Канъэйдзи. А мой отец – самурай по имени Мотидзуки Гэнта.

– Мотидзуки Гэнта?!

– Вы его знаете?

– Слышал как-то это имя…

– Ну да, все так говорят. Говорят, среди самураев гокэнин он стал настоящим изгоем с дурной славой. Мне о нем только дурное и рассказывали. Я его даже в лицо не видела. Говорят, из-за него мать и оказалась в таком несчастном положении. Она часто жаловалась мне сквозь слезы, моему детскому сердцу это было очень тяжело. Почти сразу после моего рождения отец нас бросил. Мать жила в нужде, и от этого ослепла.

– А где она живет?

– В трущобах, в Самэгахаси в Ёцуе. Сейчас она живет в браке с ослепшим мужчиной, у них пятеро маленьких детей, полный хаос. Они зарабатывают на жизнь массажем.

– Ты сказала, что у тебя есть старшая сестра. Как она?

– Живет в Суругабаси, вместе с ними. Чтобы сопровождать маму. А еще она замужем за сыном нынешнего отца. Он работает рикшей, но пьет, играет в азартные игры, и вообще мерзавец. Мне жаль сестру. Я стала гейшей, потому что брат меня продал, но это сестра устроила все, чтобы помочь мне. Если бы я осталась дома, ничего хорошего меня бы не ждало. Она сказала, что куда лучше для меня будет стать гейшей. «Деньги от твоей продажи пусть станут платой за разрыв отношений с семьей. Считай, что у тебя больше нет ни матери, ни сестры, и никогда больше не вспоминай этот печальный дом» – так со мной распрощались.

Ее плечи вздрагивали – видимо, Комако не могла сдержать нахлынувшие воспоминания о доброте сестры.

Мать Комако, без сомнения, О-Куми. А ее сестра – не кто иная, как ребенок, которого она тогда носила в утробе, когда они расставались. Ведь сказала же девушка, что Кадзивара погиб в монастыре Канъэйдзи, а ее отцом был Мотидзуки Гэнта, главарь банды Итати. Наверняка о смерти Сёдзиро в Канъэйдзи рассказал сам Гэнта.

Счастье, что Комако не его дочь. Какой жестокий поворот судьбы! Теперь он, наконец, узнал, где живет О-Куми, – но эта весть пришла из уст любимой женщины. И кто бы мог подумать, что его обожаемая – дочь самой О-Куми! Да еще оказалось, что та ослепла и теперь живет в Самэгахаси, состоит в браке с таким же слепым мужчиной, и у них целых пятеро детишек. А родная дочь, хотя и примирилась с ролью жены рикши, который выпивает и играет в азартные игры, не может покинуть слепую мать, водит ее за руку, заменяя трость…

В Токио много трущоб, но особенно выделяются три: Ситая Маннэнтё, Сибасинами, и самая густо населенная – Самэгахаси в Ёцуе. Самэгахаси считалась даже на порядок хуже остальных, с самой низкой арендой. Говорят, всего тридцать восемь сэнов. В этих трущобах было принято платить аренду посуточно, то есть по одному сэну и три рина в день, но большинство не могло выплатить даже эту сумму. Что значит выражение «дети – богатство бедняков», становилось ясно именно в таких трущобах. И еще одна поразительная деталь: именно в этих лачугах, на самом дне общества, развелось особенно много нахлебников-иждивенцев. Это чистая правда. Такой была реальность трущоб того времени. Люди, неспособные работать, лодыри всех мастей – родные и чужие – стекались сюда толпами и цеплялись друг к другу, словно цепочка экскрементов золотой рыбки.

Около 20-го года Мэйдзи [593] средняя дневная зарплата составляла: у плотников, каменщиков и штукатуров – двадцать два-двадцать три сэна; у судостроителей и красильщиков – семнадцать сэнов; у мастеров татами, а также мастеров по оформлению свитков и ремонту бумажных дверей – двадцать один сэн. Лучше всего зарабатывали портные, шившие европейскую одежду, – сорок сэнов в сутки (в то время как за пошив кимоно платили лишь девятнадцать сэнов).

Для семьи из трех человек – муж, жена и ребенок – даже самый скромный быт требовал минимум семнадцать сэнов в день: рис – десять сэнов за один сё [594], дрова и уголь – один сэн, остальная еда – два сэна пять ринов, жилье – один сэн пять ринов, керосин – пять ринов, аренда постелей – один сэн пять ринов. Если добавить алкоголь и табак, то расходы превышали двадцать сэнов. Этот минимум позволял троим как-то выживать, но в дождливые дни работы не было, и потому говорили: «Чтобы убить человека, много не нужно – хватит десяти дней дождя» – и это отражало реальное положение дел того времени.

Выживали на объедках: лучшего качества – сто двадцать моммэ [595] за один сэн, подгоревший рис – сто семьдесят моммэ [596] за один сэн, овощные остатки – один рин за порцию, суповые остатки – два рина за тарелку. Считалось, что человеку хватало шесть сэнов в день на такое питание. Но даже если перейти на объедки, в дождливые дни было невозможно прокормиться.

Актеры, рикши, уличные артисты, таскатели повозок на холм – их положение было еще хуже. Именно они населяли трущобы, ставшие рассадниками преступности и болезней.

Когда я был в средней школе, такие трущобы все еще существовали. Совсем исчезли они, пожалуй, только после Великого землетрясения [597]. Во время войны я увидел в очереди за рисовой похлебкой [598] мужчину без руки. Он возмущался: «Раньше я продавал моллюсков в трущобах Фукагавы. Даже самый нищий японец мог тогда с утра поесть отварных бобов, цукудани [599] и мисо-супа, днем – сушеной рыбы, а вечером – выпить чашечку сакэ с казуноко [600]. А сейчас? Ни фасоли, ни цукудани, ни рыбы, ни казуноко, даже риса нет!» И правда – половина японцев во время войны жила хуже, чем обитатели трущоб. Однако в кварталах бедняков по полмесяца не было денег даже на такую малую трапезу.

Сёдзиро почувствовал легкую тяжесть на сердце, но если у О-Куми теперь есть слепой муж-партнер и целых пятеро маленьких детей, то ему не имеет смысла заявлять о себе. Это лишь причинит ей боль. Лучше считать, что ее уже нет на этом свете. Поэтому он сказал О-Кома:

– Конечно, жаль и мать, и сестру, но раз рядом с ней теперь игрок и негодяй, то если я легкомысленно вмешаюсь, это обернется только неприятностями для всех. Видимо, сестра это хорошо понимала, раз сказала тебе забыть и дом, и мать, и себя. Я тоже тщательно обдумаю, чем могу помочь, но пока лучше тебе не вспоминать о семье.

– Я и сама старалась не вспоминать, – сказала Комако. – Просто случайно обмолвилась. Я вовсе не хотела, чтобы вы что-то делали для моей матери или сестры. Сестра не раз настоятельно просила хозяйку моего дома гейш, чтобы, если я вдруг вспомню о матери или о ней самой, меня одергивали, а если вдруг брат явится – хоть повидаться, хоть денег просить – чтобы ни в коем случае меня к нему не пускали. Кроме того, одна из обязанностей старшей сестры О-Рю, которая присматривает за мной, строго следить за тем, чтобы мои родные не доставили господину хлопот. Так велела наша хозяйка.

Комако была полна решимости. Сёдзиро не стоило беспокоиться. Но, как известно, жизнь не всегда соответствует нашим надеждам.