Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Ангер Лиза

Она решительно делает шаг ко мне:

– Серьезнее некуда. Я Гретхен Макбрайд, из автосалона «Макбрайд шевроле». Передайте Уайатту Брэнсону: пусть держится подальше от моей дочери или я ему чертовы яйца отстрелю.

– Для начала выньте руку из сумочки, – приказываю я. – Медленно.

С болью осознаю, что пистолет остался в машине, а крыльцо – бетонное. Не уверена, что смогу ее обезвредить, не покалечив нас обеих.

Кто она? Не мать Лиззи Рэймонд, девочки, в преследовании которой обвинили Уайатта, – с ней я встречалась. Мать подружки, которая шла домой вместе с Лиззи? Пытаюсь вспомнить, какое имя упоминалось в полицейском протоколе. Не получается.

– Простите. – Гретхен опускает руку вдоль тела. – Привычка тянуться к пистолету, когда нервы сдают. Брат говорит, это кончится тем, что меня застрелят или от десяти до двадцати лет дадут.

– Прислушайтесь к брату. Это ваша дочь шла домой с Лиззи Рэймонд?

– Шутите? Я, по-вашему, настолько стара, чтобы быть матерью подростка? Я Гретхен Макбрайд, третья жена Мака Макбрайда, владельца салона «Макбрайд шевроле». Мне тридцать два. Дочке девять, она в четвертом классе. Зовут Мартина Макбрайд, как певицу [118]. Муж захотел ее так назвать, потому что я распевала «День независимости» во время секса. Правда, моя Мартина поет как жаба – придется поискать другие способности. В церкви слишком добры и говорят, что у нее низкий альт.

– Уайатт Брэнсон приставал к вашей дочери? Если да, заявите об этом в полиции, а не здесь на крыльце.

– Нет. Пока не приставал. – Гретхен оглядывается по сторонам. – Это личное, как на исповеди. Вы сами сказали: я у вас на крыльце, а не в участке. Это по-дружески. Вон и сладкий чай. Вы ведь никому не расскажете?

Узнаю этот тип людей – она выговорится, что бы я ни сказала. В таких случаях почти всегда лучше промолчать.

Гретхен вздыхает, не замечая, что ремешок сумочки соскальзывает с плеча, и снова опускается на стул.

– Дело в том, что я переспала с Фрэнком, отцом Уайатта. Всего раз – за несколько месяцев до того, как он и его дочь исчезли. На мужа разозлилась. Как обычно, не получила с ним никакого удовольствия. Пошла в бар, а там Фрэнк со своей пиратской повязкой на глазу. Я слышала, что у него хрен о-го-го для его возраста, а муж мой сам хрен ходячий. Я позволила Фрэнку меня угостить. Он рассказал, что лишился глаза на войне, спасая друга, который наступил на мину. Ну и все само собой вышло. Я подумала, что не грешно переспать с настоящим героем, понимаете?

Меня неизменно удивляют люди, которые восхищаются патологическими лгунами.

Фрэнк Брэнсон не был героем войны. А ослеп наполовину в двенадцать лет, когда друг «нечаянно» ткнул ему палкой в глаз.

Многое из того, чем он бахвалился в разговорах, было выдумкой.

Он не был тем братом, что выжил за счет сердца мертворожденной сестры-близнеца. Военные не держали полгода секретную базу НЛО на его сорока акрах. И уж точно не было у него ничего с Рене Зеллвегер [119] в туалете «Уолмарта», когда та навестила свой родной городок Кэти в Техасе.

Гретхен рассеянно рисует сердечко на запотевшем бабушкином кувшине.

Я завороженно смотрю на ноготь, скользящий по стеклу так чувственно, будто по человеческой коже. На прозрачно-зеленый оттенок кувшина, такой же красивый, как глаз Энджел.

Интересно, ощущает ли бабушка, паря на каком-нибудь облачке, это легкое щекотание? Уже придумала прозвище для Гретхен? Острый Коготок. Мадам Шевроле.

– Мне нравятся мужчины со стержнем. – Гретхен резко возвращает меня в реальность. – Знаете вопрос из «Фейсбука» [120] про выбор между спасением двух жизней? Тонут незнакомец и ваша любимая собака. Кого спасете? Если бы рядом не было никого, кроме моего мужа, утонули бы оба. Вы, как коп, спасли бы человека?

– Человека, – подтверждаю я. – Даже если не была бы копом.

– Мне рассказывали, что у вас вся семья такая. Черно-белый взгляд. Высокоморальные. Но можно я скажу кое-что? Ваша нога не делает вас святой. Вы ничем не отличаетесь от меня. Например, в душе считаете, что собаки лучше людей. К тому же переспали с представителем того же семейства. Я знаю про вас с Уайаттом Брэнсоном. Ох как трудно устоять перед этими Брэнсонами. Когда я раздела Фрэнка в мотеле, мне было наплевать, один у него глаз или четыре, пятьдесят два ему или восемнадцать.

Я раньше думала, что люди нападают на меня без повода, потому что от моей ноги у них срабатывает «переключатель», запускающий агрессивное поведение. Но за пять лет в полиции поняла: копы просто имеют дело с немалой долей неприятных человеческих особей. Которые, как эта женщина, зачастую оказываются правы. Во всем.

– Вы ведь понимаете, к чему я клоню, – продолжает Гретхен. – Я сделала ДНК-тест. Отец моей дочки – не муж, а Фрэнк Брэнсон. Так что, если его умственно отсталый сынок, который ищет замену своей сестрице, посмеет приблизиться к моему дому, это плохо кончится. В общем, передайте ему, чтоб держался подальше. Взамен я намекну, кто, по моему мнению, прикончил Фрэнка Брэнсона и изрубил его на такие мелкие кусочки, что вы их никогда не найдете.

Звучит излишне натуралистично. Гретхен достает коробочку с коричными леденцами, открывает и протягивает мне. Похоже, мое согласие взять конфетку будет равносильно рукопожатию.

– Держите наводку, – говорит Гретхен. – Расспросите маму Лиззи. Я думаю, ее распирает после документалки. Репортеру не удалось ее расколоть, но вы точно сможете. Не случайно Уайатт Брэнсон приставал к Лиззи, а она – просто призрак Труманелл. За этим скрывается куча дерьма.

Ничего особо ценного в этой информации нет. Все и так знают, что Фрэнк Брэнсон повсюду оставлял свое семя.

В этом городе может быть полно маленьких Фрэнков и Франсин, чья тайна рано или поздно всплывет на сайте по поиску предков или в пьяном разговоре.

Просто о Лиззи судачат больше всех. Дело против Уайатта всегда было кошмаром для стороны обвинения ровно поэтому – нашлась бы куча желающих прострелить Фрэнку Брэнсону оставшийся глаз, кристально-голубой, будто позаимствованный у Брэда Питта, и навсегда прекратить его треп.

Но зачем Труманелл погибать вместе с ним?

Гретхен встает и натягивает юбку на ляжки с варикозной сеткой вен. Какими бы упругими ни были мышцы и замысловатой – татуировка, запоминается только эта синеватая паутина.

– Про Фрэнка всякие ужасы болтают, – говорит Гретхен. – Что он убил жену и ему это сошло с рук. И Труманелл убил и покончил с собой, а сын похоронил их обоих. Или убил Труманелл и унес свою задницу в Мексику. Я знаю одно: Фрэнк был нежным. Даже всплакнул, когда рассказывал, что не может забыть лицо умирающего друга. Если бы Фрэнк воскрес, я бы не задумываясь переспала с ним снова. И спасла бы его, а не любимую собаку.

Длинные синие ногти впиваются в бедро.

Синяя Паучиха. Вот как назвала бы ее бабушка.

Машина мадам Шевроле скрывается за поворотом, и я захлопываю дверь.

Со стены прихожей на меня смотрит полицейский, построивший Синий дом в 1892 году. Первый шериф городка висит здесь на почетном месте со дня своей смерти. Мы не родственники, но именно он первым укоризненно глядел на меня, когда я поздно возвращалась домой. И при этом ухмылялся, будто знал обо мне все.

Не глядя на него, читаю сообщения. Мэгги напоминает, что она ведет Лолу и Энджел в кино и куда-нибудь поесть. Расти спрашивает, можно ли перенести «разговорчик про твоего мальчика» на полночь, потому что дежурит допоздна. Финн два часа назад четыре раза спросил, где меня черти носят. Ну, теперь знает.

Отвечаю Расти, отправляю сердечко Мэгги. Удаляю все сообщения Финна.

Кровать в спальне заправлена безупречно: уголки покрывала подоткнуты под матрас так, как ни один из нас не делал за все пять лет брака. Финн постарался. Вот так после расставания и узнаёшь, на что способен супруг.