Учитель (ЛП) - МакФадден Фрида

«Аннабель Ли» была моим любимым стихотворением много лет, но я никогда не чувствовала эти слова так глубоко. В конце концов, у меня нет другой мысли, кроме как любить и быть любимой им. Меня почти пугает, до какой степени я без ума от Натаниэля. Он – моя первая мысль, когда я просыпаюсь утром, и последняя, когда я ложусь спать. Когда я пишу стихи в эти дни, они всегда о нем. Я так влюблена в этого мужчину.

– Если бы только я мог встретить тебя, когда мне было шестнадцать, – шепчет он. – Насколько несправедлива вселенная? Я наконец встречаю свою вторую половинку, и я на двадцать лет старше тебя.

– По крайней мере, мы нашли друг друга сейчас, – указываю я. – Это больше, чем получают многие.

– Очень верно.

У нас мало времени, прежде чем обоим нужно будет вернуться домой, и всегда есть страх быть обнаруженными, так что обычно мы сразу приступаем к делу. Это длится недолго, и Натаниэль говорит, что это нормально, когда ты так сильно кого–то любишь. Я думаю о том, каким счастливым я его делаю, и о том, как он несчастлив дома, с женой. Она не может сделать его счастливым так, как я. И она вечно пилит его, чтобы он шел домой, так что мы не можем остаться и поговорить, как нам хочется.

Не то чтобы все было супер просто, даже если бы он не был женат. Моя мама все равно бы заподозрила неладное, если бы я приходила слишком поздно, и никто в школе не должен узнать, конечно. Но если бы он не был женат на миссис Беннетт, я могла бы пойти к нему домой, и мы могли бы заняться сексом в настоящей постели, а не в этой неудобной фотолаборатории. Мысль о сексе с Натаниэлем в постели кажется такой волнующей и взрослой.

Плюс, в конце концов я окончу школу и смогу встречаться с кем захочу. Но если Натаниэль все еще будет с женой, он останется в ловушке.

Если бы только миссис Беннетт не было рядом. Это было бы намного лучше.

Глава 42.

Адди

Пока я сижу в столовой, совершенно одна, как обычно, Кензи опрокидывает весь мой обед на пол.

Для того, кто не смотрит внимательно, это выглядит как случайность. Она проходит мимо моего стола, задевает поднос, и он падает на пол. Но это не то, что случилось на самом деле. Проходя мимо, Кензи хватает мой поднос, выдвигает его так, что он свешивается со стола, а затем роняет его на пол.

И хуже всего то, что сегодня на обед чили. Картошка фри и хот–доги были бы достаточно плохи, но теперь на полу огромная куча фарша и размокшей фасоли, которую мне придется убирать, потому что никто мне не поможет.

– О боже, – говорит Кензи, пока ее подружки хихикают. – Извини за это! Но, Адди, тебе правда нужно быть осторожнее и не ставить поднос так близко к краю стола.

Я сверлю ее взглядом, вскакивая со стула и хватая поднос с пола. У меня есть несколько салфеток на столе, но этого явно недостаточно.

Пока я сижу на корточках на полу, Кензи поднимает мою тетрадь, лежавшую на столе. Она читает листок бумаги сверху тетради, и у меня падает сердце. На этом листке стихотворение, которое Натаниэль написал только для меня. Утро было тяжелым, и я знала, что не увижу его позже, потому что миссис Беннетт заставляет его прийти домой пораньше на какой–то дурацкий ужин, и мне было приятно иметь частичку его с собой. Поэтому я читала его снова и снова, пока глаза не начали болеть.

– Что это? – выпаливает Кензи. Она трясет листок так сильно, что он мнется.

– Ничего. – Я выхватываю стихотворение из ее рук, пока она не наделала серьезного урона. – Просто стихотворение.

– Кто его написал?

Я бы с удовольствием сказала ей, что автор этого стихотворения – Натаниэль Беннетт, и что он написал его для меня, потому что я первый человек, вдохновивший его за много лет. Но, конечно, я не могу ей этого сказать. Поэтому я просто говорю:

– Не знаю. Я переписала его из книги.

Она прищуривается, глядя на меня.

– Тебе стоит убрать это безобразие. И, как я уже сказала, в следующий раз будь осторожнее.

Когда Кензи и ее подружки уходят, смеясь друг с другом, я смотрю на листок из тетради в своей руке. Я морщусь, заметив пятно от чили в углу страницы. Меня бы убило, если бы она как–то повредила это стихотворение. Я читаю его по крайней мере четыре или пять раз в день, хотя уже выучила наизусть.

Жизнь почти прошла мимо меня,

Пока она,

Юная и живая,

С гладкими руками

И розовыми щеками,

Не показала мне меня самого,

Не перехватила мое дыхание

Вишнево–красными губами,

Не дала мне жизнь снова.

Я представляю, как он писал эти слова на странице и думал обо мне. Я смотрю на него так часто, что бумага порвалась и теперь на ней пятно от чили, но если я сделаю ксерокопию, это будет уже не то. Это будет не та бумага, на которой он писал сам, думая обо мне.

После того как я использую миллиард бумажных полотенец, чтобы убрать беспорядок на полу, я снова встаю в очередь за второй попыткой пообедать. У меня нет времени на еще одну тарелку чили, но я могу взять сэндвич и съесть его в коридоре по пути на математику. Я почти не съела ничего из предыдущей порции чили, прежде чем Кензи ее опрокинула, и я пропустила завтрак этим утром. Так что мне нужно что–то съесть.

По крайней мере, очередь рассосалась, потому что до конца ланча осталось меньше десяти минут. Я хватаю один из упакованных сэндвичей с индейкой, которые я не особо люблю, но выбор у меня сейчас ограничен. Я несу его на кассу, и работница столовой говорит мне, что он стоит два доллара.

Я лезу в карман джинсов и достаю кошелек. У меня ровно один доллар.

– У меня только доллар, – говорю я работнице столовой.

Она выглядит совершенно безучастной.

– Прости, сэндвич стоит два доллара.

– Можно я заплачу завтра?

– Боюсь, что нет.

Отлично. Я съела ровно две ложки чили за весь день, и теперь мне нужно идти пытаться учить математику. Но хуже всего то, что я не увижу Натаниэля позже. Я могла бы вынести что угодно, если бы знала, что меня ждет встреча с ним. Он выглядел таким же несчастным, как и я, когда сказал, что ему нужно прийти домой пораньше, чтобы помочь жене с ужином. Видимо, к ним придут какие–то друзья, хотя он добавил: «На самом деле это ее друзья».

Я с тоской смотрю на сэндвич с индейкой, и глаза наполняются слезами. Не могу поверить, что собираюсь плакать из–за сэндвича с индейкой. Чувствую себя немного нелепо. Но я действительно, действительно голодна.

– Вот доллар, Вера.

Рука с долларовой купюрой протягивается мимо меня. Я поднимаю глаза, и вижу Хадсона, его бело–русые волосы такие же растрепанные, как всегда. У меня отвисает челюсть.

– О, – говорю я. – Эм, тебе не обязательно...

– Да, обязательно, – говорит он таким тоном, что я понимаю – спорить бесполезно. – Ты должна поесть.

Вера принимает его доллар, и теперь сэндвич мой, свежий и новый.

– Я тебе верну, – обещаю я ему.

– Это же доллар.

Только доллар – это не просто доллар для него, наверное, даже сейчас. Семья Хадсона всегда экономила. Если он хотел карманных денег, ему приходилось зарабатывать их на подработках. Даже в начальной школе Хадсон всегда разгребал снег, сгребал листья и косил газоны для всех в своем квартале.

Но спорить с ним бесполезно.

– Спасибо, – говорю я. Хотя не могу удержаться от добавления: – Ты лучше не рассказывай Кензи об этом.

Он не отвечает. Вместо этого он говорит:

– Ты в порядке, Адди?

– У меня все хорошо, – говорю я, и это ближе к правде, чем когда–либо раньше. Хадсон был моим лучшим другом, и мне не терпится рассказать ему, что я влюблена впервые в жизни, но я не могу. Я никому не могу рассказать этот секрет. – А ты как?

– Хорошо, – говорит он, и в его голосе появляется нотка, заставляющая меня задуматься, не ложь ли это.