Возвращение - Катишонок Елена

Молчание стало тягостным, и Ника заговорила, но не про свою аспирантскую жизнь, а про курносую финскую прабабку. Рассказала о дерзкой настойчивости прадеда, добившегося её руки, о старом доме на тихой улице, где — как знать? — могли бы жить и они, если б история не сделала крутой вираж.

— А хочешь, прямо сейчас и сходим, я покажу?

Алик угрюмо прихлёбывал кофе. Чтобы не висело напряжённое молчание, Ника продолжала рассказывать; неужели не задаст ни одного вопроса?

…про двух братьев, Мику и Доната, мы ведь о них ничего не знали, хотя Мика нам с тобой двоюродный, что ли, дед?.. Знаешь, они были совсем разные: Мика блондин, а Донат темноволосый. И характеры разные, Полина помнит –

Алик отодвинул пустую чашку — резко, так что она заплясала на блюдце.

— Что ты лепишь?! Финны, друг степей калмык… Тутанхамона там нет? А фотография Снежного человека или неандертальца в вашем альбоме не завалялась? Возишься с никому не нужным старьём — и возись, а мне плевать, слышишь?..

Столовая была почти пуста. Через два столика спиной к ним сидел старик — виден был только седой затылок — и лениво тюкая вилкой в тарелку, перелистывал журнал. На громкий голос Алика из кухни вышла тётка в белом халате и остановилась в дверях. Они одновременно поднялись и пошли к выходу.

…по лестнице наверх, в вестибюль, на мраморном полу которого в разные стороны расходились влажные следы. Через тяжёлую дверь вышли на улицу, под дождь — он падал уверенно, ровными частыми струями, и некуда было спрятаться. Под дождём Аликова куртка быстро темнела. С головой, втянутой в плечи, брат выглядел растерянным и несчастным. Укрылись под навесом подъезда напротив автобусной остановки, прямо над головой барабанил дождь. Алик смотрел вниз, на выношенные промокшие кеды. Вспомнилась его рыжая цигейковая шубка, и как послушно он приподнимал голову, когда Ника застёгивала верхнюю, самую тугую, пуговицу, торопясь, чтобы он не вспотел в тёплой раздевалке детского сада. Маленькие валенки, похожие на двух косолапых чёрных медвежат, уже были на ногах, оставалось завязать шарф… Алик зябко поднял плечи, переминаясь в мокрых кедах, намокшие волосы слиплись, он хлюпал носом и бормотал какую-то невнятицу про шестнадцать рублей, кровь из носу завтра, иначе мне кранты, и за стеной дождя пропала тёплая раздевалка, маленький мальчик в шубке, переминающийся в крохотных валенках, — Алик стоял рядом, ему нужны деньги. Пока она искала кошелёк, он путано говорил про какой-то долг (откуда у него долги, за что, кому?), требуют отдать срочно, а просить у неё не может, она вся в долгах, а если бы и нет, то фиг даст.

Двенадцать рублей в кошельке, мятая влажная рублёвка в кармане болоньи, мелочь (около рубля) во втором кармане — сдача из столовой… Он безнадёжно повторил:

— Мне кранты.

…Много раз перед глазами всплывала картинка: длинные капли дождя, падающие с навеса, вечерняя мокрая улица, по которой катит полупустой троллейбус, и поиски трёх рублей, отчаянно необходимых Алику. Добыли, конечно, но где, как — забылось, как и сама трёхрублёвка, забылась бы навсегда, если бы не выпала из книги при переезде. Новое жильё — старые полки — знакомые старые книги; Ника вынимала их из коробок и расставляла в привычном порядке. Из раскрывшегося томика Тынянова спланировала зелёная бумажка, и секунда её полёта вернула Нику на ступеньки чужого подъезда родного города, где она лихорадочно копошилась в папке, в карманах, а рядом маячил долговязый подросток с намокшими, прилипшими к лицу волосами. Непонятно, как оказалась в книге бесхитростная купюра — ладно бы засушенный лист. Она нагнулась и подняла с пола… сухой кленовый листок, неровно сложенный и искусно выдавший себя за трёхрублёвую бумажку — выгоревший, сероватый от времени, точь-в-точь как та затёртая трёшка, которую Алик сунул в карман и в первый раз улыбнулся, прыгая в автобус.

Обида вскипела только в момент его язвительной вспышки. Сама виновата — зачем завела ненужный разговор. Он и слушал вполуха, поглощённый единственной навязчивой мыслью: шестнадцать рублей, иначе мне кранты. Какая уж тут генеалогия.

32

Скоро деньги, получаемые от Влада, перестали казаться астрономическими — республика перешла на собственную валюту, непривычную в обращении. Цены в магазинах пугающе выросли. Бутылка водки стоила… да ладно; много воды (как и водки) утекло. У Влада водились и зелёные бумажки — доллары, «грины», как их называли. Влад с деньгами расставался неохотно, хотя киосков стало больше и книги хорошо раскупались. И кто мог спокойно пройти мимо интригующих заголовков: «За дверью спальни», «Техника половой жизни», «Книга о сокровенном»? Это тебе не презервативы в столе.

— Чего молчишь? Сеня Дух объявился, говорю. Наезжает.

Слово «рэкет» Алику представлялось чем-то посторонним, из нездешней жизни. Между тем о рэкетирах говорили все, кто был связан с собственностью, и речь шла не о сарайчике на пригородном участке: приватизировали заводы, квартиры, дачи. Приезжали со всех концов мира наследники давно сгинувших людей и предъявляли свои права, вследствие чего недвижимость переходила в их владение. Людей выселяли из обжитых квартир, и те метались в поисках жилья; бывало, возвращались и снимали у новых хозяев бывшую «свою» квартиру. Вместе со словом «недвижимость» в обиход вошло другое — рэкет, означающее внезапное и неизбежное появление крепких немногословных парней с требованием денег в обмен на «крышу» — защиту от наездов других банд. Отказ от услуги наказывался.

— Жили ведь без крыши, — пожал плечами Алик.

— А если подожгут? Бумага хорошо горит. Крыша нужна, но Сеня берёт тридцать процентов. Я с цыганами переговорил, они согласны на двадцать пять.

Город был поделен на зоны, каждую кто-то крышевал. Алик слышал, но не вникал: афганцы, цыгане, двадцать пять процентов…

Сеня Душман, или Сеня Дух, объявился в Городе после Афганистана, где отмотал положенные два года и вернулся живым. Его настоящее имя мало кто знал, а кличку приобрёл то ли от незабытого опыта с душманами, то ли потому что был вездесущим, как дух. Он сбил в стаю прошедших, как он сам Афган, а потому не боявшихся ни бога ни чёрта. Сеня был авторитетом, о чём слетевшиеся новые собственники не подозревали: возмутившись безосновательными требованиями, вызывали полицию, перед которой трясли убедительными бумагами. Дух отстёгивал полиции серьёзные, по нищей ментовской шкале, бабки за невмешательство, пока наследники наконец не прозревали — въезжали в базар. И как не въехать, если ни с того ни сего рушатся строительные леса, пожарная инспекция находит экзотические места самовозгорания, а только что отстроенный этаж затоплен нечистотами? Познав на собственной шкуре народную мудрость «скупой платит дважды», крышу принимали уже с благодарностью.

Алик увидел Сеню Духа в баре, куда завёл его Влад. Сама собой при расчёте сложилась традиция выпивки, при всём том что Влад почти не пил. Сидел, вяло болтая соломинкой в коктейле, и хладнокровно наблюдал за Аликом.

— Вот и Дух со своими корешами, — тихо выдавил Влад, — у стенки за столиком.

Алик скосил глаза. Взгляд упёрся в широкий клетчатый пиджак, плотно обтягивавший чью-то спину.

— Этот?

Влад подвигал указательным пальцем: нет.

Официант почтительно переминался у важного стола, закрывая обзор. Влад, уставившись в коктейль, бормотал: «Это Лёнчик его телохранитель, а тощий справа — Дух;

обычно втроём ходят…». Из-за столика вышел другой официант, без блокнота, и Алик догадался, что никакой он не официант, а сам зловещий Сеня. В баре было темновато, а Дух был одет во всё чёрное: кожаная куртка, битловка, чёрные брюки. Показалось или нет, что где-то он встречал этого блондина с острым длинным лицом, но где?.. Не надо на него пялиться, спохватился Алик, и повернулся к Владу, но того за стойкой не было. Пошёл отлить? Однако рядом с бокалом лежала смятая купюра. Странно: всегда платил Алик. Опять взглянул на блондина: где-то видел… Хватит; авось больше не пересечёмся.