Не прячьтесь от дождя - Солоухин Владимир Алексеевич

По соседству двое болгар играли в шахматы, по соседству пять болгар и болгарок играли в карты. Там и сям лежали, греясь на солнце, люди, хотя в это сентябрьское время пляж был не перенаселен, а можно сказать — полупуст. Спортсмен-спасатель, закрепленный за пляжем (по-болгарски он назывался слишком уж торжественно — спаситель), баловался с подростком, обучая его приемам не то каратэ, не то дзюдо. Подросток разбегался, нападал на спасителя с разных сторон, но каждый раз мгновенно оказывался валяющимся на песке. Короче говоря, шла жизнь, и незаметно пролетело два часа. Для Николая Николаевича настала пора купаться и идти обедать. Он пригласил купаться Яну, и они пошли в воду.

Яна плавала хорошо и увлекла Николая Николаевича далеко от берега. Один он так далеко не поплыл бы, не из боязни устать, а из лени. Теперь они были в море одни, о чем-то говорили беспрестанно и, между прочим, условились вечером вместе идти гулять и вместе поужинать либо в «Морском драконе», либо в «Трифоне зарезане». Потом Яна перевернулась на спину и так лежала, замерла в синей теплой воде. От блаженства она начала постанывать, и это ее сладострастное постанывание обожгло Николая Николаевича еще больше, чем мгновенно просверкнувшая давеча маленькая, нежная, красивая грудь…

Николай Николаевич пошел вверх, а Яна и Богомила остались у моря. Проходя мимо клумбы с яркими темно-красными розами, Николай Николаевич сорвал одну из них (самую красивую и еще не до конца раскрывшуюся) и, подчиняясь внезапному желанию, пошел сначала не к своей двери, а к комнате, где жила Яна. Там он укрепил розу, просунув ее черенок в дверную ручку. Через час-полтора Яне будет сюрприз. Идя с обеда, он видел, что роза все еще за дверной ручкой, а когда проснулся после обеденного сна, то нарочно пошел поглядеть — и розы там уже не было.

Как изменилось все то же самое! Николай Николаевич помнил свои, пусть редкие, одинокие сидения в «Морском драконе» над бокалом холодного пива, в двадцати шагах от прибоя, в незамысловатом антураже морского ресторанчика, опутанного со всех сторон серыми рыболовными сетями. Теперь одиночества не было, и так изменилось все вокруг, словно включили какое-нибудь другое освещение.

Им принесли раков и немецкого пива, но Николай Николаевич настоял еще, чтобы выпить перед раками по рюмке сливовой. От скумбрии, приготовленной над углями, они отказались, так как планировали поужинать немного погодя в «Трифоне зарезане».

Николай Николаевич посадил за столом Яну не рядом с собой, а напротив, чтобы на нее смотреть. Могли бы садиться и так и этак: никого, кроме них, в ресторанчике не было. Официант сказал им, что ресторан работает сегодня последний день. «Край», — сказал официант. Конец сезона, осень, край.

«Да, осень, — думал Николай Николаевич сквозь легкий хмель, — но это не так уж плохо, когда не совсем один». Вслух красавице Яне, сидящей напротив, он сказал:

— Вот, видите, в какой день мы сюда пришли. Конец, а по-болгарски — край. Конец сезона, осень, милая Яна, увы, уже осень…

До «Трифона зарезана» они шли пешком. Дороги туда, кроме как по шоссе, не было. То и дело мимо них профыркивали автомобили, гнавшие здесь с большой скоростью: «мерседесы», «татры», «фиаты», «вольво», «ситроены»…

«Трифон зарезан» оказался рестораном с болгарским национальным лицом. Официанты и официантки все тут были одеты в одежды, как только что со стендов этнографического музея. Оркестранты (не джаз какой-нибудь, а народные инструменты, и самый главный из них — волынка с большим надутым пузырем из кожи) тоже все в ярких национальных одеждах, на столах керамическая посуда с национальными орнаментами, в меню разные яхнии, шопский салат, бастурма, путанка, «люты чушки» и конечно же скара: скара агнешко, скара мешана, кебапчаты, кашкавал…

Сливовица, причем «Троянская», тоже была обозначена в меню. Ну и там «Мельник», «Маврут», «Кардовский мискет». Не повезло же нашим знакомым в том, что в ресторане не оказалось ни одного совсем свободного столика. Пришлось им сесть за стол, за которым уже сидел молодой болгарин. Ему, наверное, было к тридцати или около тридцати, но Николай Николаевич посчитал его (по крайней мере по сравнению с собой) молодым. Как известно, Спартак был родом из Болгарии, вернее сказать, из Фракии, находящейся теперь в пределах современной Болгарии. Так вот сосед по столу был лицом чистый Спартак, только без своей знаменитой спартаковской кучерявой бороды. Он оказался словоохотливым и тотчас начал вовлекать новых сотрапезников в разговор. Он по какому-то случаю прожил несколько месяцев в Советском Союзе и теперь обрадовался возможности показать свое знание русского языка. При всем том он был простодушен и радостен, Николай Николаевич постеснялся как-нибудь охладить его и поставить на место, хотя занозинка уже заныла в сердце, и Николай Николаевич понял, что ужин с Яной пойдет теперь уже не так, как хотелось и как мечталось. Он даже пожалел, что ушли из «Морского дракона», от скумбрии на скаре, где они были одни на весь ресторан.

Между тем «Спартак» рассказывал небезынтересные вещи. Сначала он рассказал гостям, что такое Трифон зарезан, по имени которого называется заведение. Оказалось, что так называется ранний весенний праздник виноградарей. Трифон, значит, считался у них покровителем виноградарства. Праздновали Трифона в феврале. В этот день виноградари выходили на свои виноградники и начинали подрезать лозы. Что-то вроде первой борозды применительно к хлебопашеству. Ну, отсюда и Трифон зарезан. Свои действия виноградари сопровождали определенным ритуалом. Зажигали около лозы свечку, укрепив ее в земле, лили в землю вино. Тут же Спартак (по странному совпадению, именно так и звали болгарина) рассказал забавную историю, связанную с этим же Трифоном зарезаном. В бурные дни сорок четвертого года, когда менялась не просто власть, но и все государственное, социальное устройство, было много и неразберихи. Не все сразу встало на свои места… Одному болгарину досталась в руки замечательная большая картина, изображающая ритуал виноградарей в день Трифона зарезана. Крестьяне — отец и сын — на своем весеннем винограднике установили свечу под лозой и льют в землю вино. Обладатель картины захотел ее продать и понес в музей. В музее картина понравилась, но они побоялись ее купить, потому что изображена горящая свеча, религиозный мотив, а это не в духе нового времени. Тогда владелец картины стал обращаться к художникам, то к одному, то к другому, чтобы те грамотно, профессионально убрали с холста свечу, то есть записали ее. Но ни у одного художника не поднялась кисть на такое святотатство… Кажется, картину в конце концов купило какое-то посольство, не боящееся горящей свечи. Теперь-то, конечно, любой музей почел бы за счастье… Но тогда, как видите, случались такие курьезы.

Все это было забавно, но смутное беспокойство и недовольство начали возникать в душе у Николая Николаевича. Нельзя было равняться его простоватому да и не молодому уже лицу с откованным из бронзы, прямоносым, прямо-таки неправдоподобно красивым лицом Спартака. Яна как воззрилась на это лицо, так и не отводила уж глаз. Как ни старался Николай Николаевич переменить и переключить на себя зеленые глаза Яны, ничего у него не получалось. Как загипнотизированная, завороженная, вот именно как кролик перед удавом, женщина не могла уж посмотреть ни вправо, ни влево. Она словно бы чувствовала свою вину и под настойчивым, а потом и сердитым, обиженным, грозящим взглядом Николая Николаевича все же взглядывала и на него, но только на мгновенье, а потом, бессильная противостоять, опять глядела на Спартака.

В конце концов Николая Николаевича возмутила эта их игра в гляделки, и он даже в сердцах подумал, не встать ли и не уйти ли (черт с ними, пусть они тут сидят, вцепившись друг в друга), но и уйти было нельзя. Все же он пригласил даму в ресторан и должен хотя бы расплатиться за ужин.

Вечер для Николая Николаевича был испорчен. Хотели после джина идти в ночной бар, в дансинг, а вместо этого, как только вышли на шоссе, так и стал Николай Николаевич ловить попутную машину до дома. О том, чтобы идти теперь сорок минут пешком, не могло быть и речи. Скрыть свое дурное настроение, свою раздраженность Николай Николаевич не сумел бы, а упрекать Яну, тем более ссориться с ней — получилось бы как-то по-детски. Да и какое, собственно говоря, он имел право запретить ей смотреть на кого она хочет и как хочет. Нет, скорее доехать до дому, разойтись как ни в чем не бывало, и — конец, край. Не замечать ее, не видеть, не разговаривать. Конец эпизода — как говорит современная молодежь… «Поезд ушел».