Последний полет - Маиссе Андре

— Так Вы вернулись, — говорил Алиас (майор Алиас, командир Антуана в подразделении дальней разведки — прим. пер.), рот полуоткрыт, вид немного глуповатый. Капля жёлтого масла медленно течёт по лапше, которая раскачивается на его вилке. Из уголка его губ свисает нитка швейцарского грюйера, дотягиваясь до его тарелки.

— Рад снова видеть Вас.

«И я рад снова свидеться с тобой, старина, — думал Антуан, — мы ведь провели с тобой много часов, играя нашу жизнь на сцене Театра жертв. И вы, Архангел и Анри, погибшие в то время, как вы скользили по раннему небу, я рад встретиться с вами обоими: “Отключаем правый мотор. Нас обстреливают сверху”».

Тело больше не принадлежало ему. Он должен покинуть его. Женщины ласкали его, обнаружили и оценили его вкус, но это оболочка плоти мешает ему лететь всё выше, чтобы дотронуться до луны и обжечься о солнце, перепрыгивать с планеты на планету, из одного мира в другой.

Нет, речь шла не о смерти, но о последнем свидании с телом, с этой упаковкой, которая нужна для того, чтобы суметь коснуться другой, которая позволит ему попасть в святую землю эльфов, на заколдованный остров, где совы важно прогуливаются днём, распевая «На ступеньках дворца», где добродушные чудовища неизменно проигрывают, когда дети играют с ними в прятки, где при наступлении вечера сладкие запахи боярышника наполняют горизонт полей.

Сейчас он начнёт подъём. Его правый мотор сейчас будет барахлить. Дружеский голос прошепчет ему на ухо: «Я отключаю твой правый мотор, Тонио. Настала твоя очередь присоединиться к нам».

— Эй, месье, нарисуй мне музыку.

Антонио вздрагивает. В последний раз он задремал под сосной, напротив моря. Перед ним маленький мальчик. Короткие светло-бежевые штанишки, слегка великоватые для него, поддерживаемые воспоминанием о бретельке, прикреплённой к поясу большой тёмной пуговицей, которая должна была недавно принадлежать шинели американского военного. Босые ноги в сандалях, свежесть которых удивляет. На нём рубашка в клеточку, явно американская.

— Откуда у тебя эта рубашка?

— Её мне дала одна дама, она же дала мне носки.

— Твоя мама не здесь?

— Она осталась с папой, они лежат на дороге. Везде кровь. Но всё же, месье, нарисуй мне музыку.

— Что значит лежат на дороге. Где они? У вас была авария?

Он мгновенно поднимается, чтобы идти на помощь.

— Где они?

— Далеко отсюда, но это всё было давно, мы только что покинули ферму папы моего отца. Это мой дедушка. Там были лошадь, кот, куры и два петуха, старый и молодой. Старый петух всё время бегал за молодым, чтобы клюнуть его в голову. И тут прилетели самолёты. Вместе с нами было много народа на дороге. Все люди, кроме меня, легли. Мне не было страшно. Мой папа не хотел, чтобы я боялся. Потом со мной был мой плюшевый медвежонок. Но когда все встали, кроме папы и мамы, я не нашёл моего медвежонка.

— Ты же знаешь, что нельзя нарисовать музыку.

— Мне сказали, что ты можешь нарисовать что угодно словами.

Маленькая физиономия нахмурилась. И взгляд тоже слегка помрачнел. Он уже не смотрит на Антуана со спокойствием, свойственным детской душе. Легкая грусть охватывает его глаза, чей океанский цвет омрачается волнами водяной пыли, поднятой человеческой глупостью.

— Если нарисуешь мне музыку, я скажу тебе свой секрет.

— Согласен, но ты не обязан рассказывать мне свой секрет. У тебя есть бумага?

Широкая улыбка появилась на его лице. Волна счастья заставляет блестеть взгляд, который тонны печали могли затуманить так легко.

— О, да. У меня есть даже цветные карандаши. Дама дала мне цветные карандаши.

Малыш вынимает из кармана скомканный клочок бумаги. Из другого он вынимает шарик из ткани, возможно, носовой платок, из которого он извлекает свои сокровища: три маленьких цветных карандаша, хорошо заточенных.

— Я приготовил их для тебя.

— Садись сюда. Как тебя звать?

— Антуан, но все зовут меня Тонио.

— Как мне тебя называть?

— Антуан. Папа и мама называли меня Тонио. Я не хочу, чтобы меня называли, как меня называли мама и папа. Только они имеют на это право.

— Какую музыку тебе нарисовать?

— Ту, что слышал на улицах Парижа.

— Где ты жил в Париже?

— Рядом с булочной, но там больше не было хлеба. Возьми мою бумагу. Рисуй хорошо, я могу дать тебе только этот клочок бумаги.

Он берёт драгоценный кусок бумаги, и посередине её появляются яркие пятна, которые сталкиваются и ударяются со страшным грохотом. Под каждой световой рощицей более тёмное пятно кажется светло-охровым взрывом духовых. С левой стороны, в лазурь поднимается длинная голубоватая, слегка назойливая полоса, нарисованная холодноватыми красками кларнета. Ромбики, усеянные жемчугами, нефритами и тёмно-красным кварцем, сливаются в мелодичной песне. В этом цветном хаосе появляются два силуэта, они то расходятся, то сближаются, то растворяются друг в друге. Ниже, маленькое пятно цвета липы кружится, медленно падая на землю, под нескончаемый шёпот песни струнных. Слышна и более лихая музыка, сотворённая из мундиров солдат сказочной гвардии, чьи кони сверкают в тяжёлых вздохах труб. С каждой стороны улицы, обозначенной всем оркестром, пузатые контрабасы образуют портики оссмановских зданий. Под прозрачный голос крыши бегут к горизонту. Перламутровые жемчужины поперечной флейты подхватывают голос, уносятся вперёд и снова возвращаются с проливным дождём, бьющим по кровле, откликаясь на призыв цинковых крыш к водосточным трубам, а затем ниспадают в более торжественное вибрато фагота воды, текущей к водостокам. Голос варьирует тему флейты, которую гобой подхватывает на полтона ниже. Краски сплачиваются в крещендо, во всё более тёплые тона, в то время как их фон омрачается остатками дождя, бьющего по булыжникам. Несколько контрастных оттенков грациозно диссонируют и раскрашивают покрытие шоссе, отражая свет уличных фонарей.

— Ты нарисовал мою маму. Я узнал её. Она пела мне песни, когда я был болен. Мне нравилось болеть.

Карандаши гравируют, словно резцом, текстуру рисунка, уплотняют краску, как бы цементируя её, воссоздавая нервное волнение, которое оживляет большие бульвары, их террасы. Они связывают в единое целое колоритные краски деревянных духовых и медных. Ветви каштанов выписывают в гармонию красок, которые их одевают, призывы рожков и деревянных духовых. За ними следует глухой звук струнных, в центре которых возникает ослепительная белизна трубы. Магия её тональности мгновенно отзывается на всём полотне. Но в шумах улицы оркестр, язвительный, сливающийся с перекличкой клаксонов, наполняет своими радостными красками всё вокруг. Тонкая палитра додекафонии совпадает с песней медных, которая удаляется, унося с собой желания двух людей, мечтающих о встрече. Потерянные в этом шуме, они теперь всего лишь две точки, затерянные в толпе. Цветовая гамма звуков дрожит, непредсказуемая и изменчивая, подобно человеческой душе. Адажио красок приводит к долгому вибрато, оба световых луча исходят из двух статуй, украшающих фонтан.

— Почему у твоей картины нет счастливого конца?

— Всё будет хорошо. В конце концов всегда находят тех, кого любят.

— Тогда я скажу тебе свой секрет. Дама не знает его. Никто не знает. Она думает, что мой медвежонок мертв, что он не вернётся. Но это не правда. Мой медвежонок не умер. Он ожидает меня на своей звезде.

Удар ностальгии обрушивается на Антуана. Как мог этот малыш угадать то, о чём он думал? Возможно потому, что сам он навсегда останется тем самым малышом, игравшим в джунглях парка, окружавшего замок между Соной и Жюрой.

— Кем хочешь стать, когда вырастешь?

— Я стану, как и ты, пилотом и отправлюсь искать медвежонка в небе.

— Но, может быть, твой медвежонок счастлив на своей звезде? Зачем ты хочешь вернуть его на землю?

Вопрос смутил малыша.

— Это совсем не так. Я ведь несчастлив без медвежонка, как и он без меня. Я должен найти его. Найди его и попроси подождать меня!