Возвращение - Катишонок Елена

…Вспомнилось зимнее утро, когда тётя Лена несла её на руках в больницу — бегом, скорее! — на ходу поправляя сползавший плед. Как несла бы свою дочку. И в машине плакала — над своей дочкой.

День угасал.

— Потом она с Сергеем познакомилась. Он всё кругами ходил, ни бе ни ме, да Лидуся не торопила.

Ничего в лице тёти Лены не изменилось, голос тёк ровно.

— …поняла, что вспугнёт мужика.

Зачастила ко мне в парикмахерскую и выходила такой куколкой, загляденье! Вот он и загляделся. В гости ходил, звал в Сочи, на курорт. А Лидка возьми и скажи: не с того, мол, начинаешь, ты бы сначала в загс пригласил, а в Сочи я сама могу съездить в отпуск. И поженились; Алик родился. Я за неё радовалась мужик надёжный, при квартире, зарплату в дом — живи и радуйся, нет? А она за командировки сердилась. У меня мама болела, я после работы к ней в больницу бегала. Когда совсем ей плохо стало, я Лидусе звоню, а она как закричит: забудь сюда дорогу!.. Что, почему?! Так мне горько стало… Лидка порох, я знаю; остынет — явится. Но нет, не пришла. Беру трубку звонить — и кладу, обида душит. Так она и не появилась, даже когда я маму хоронила. Словно дружбы не было.

Быстро темнело. Фонарь, наоборот, стал гореть ярче. Сумерки затушевали кусты.

— Так и живу, — грустно улыбнулась тётя Лена. — Три года назад познакомилась с одним, он у нашей витрины останавливался. Постоит и уходит. Он вдовый, моя любовь давно выгорела, другой не досталось. Два обломка — что он, что я. Расписываться не стали. Ну, да это тебе неинтересно. Ты приходи, киска, научу тебя волосы укладывать. Ну, дай бусю!..

Блики фонаря качались в тёмной воде канала.

Сейчас, много лет спустя, посмотреть с той скамейки — заурядная фабула для дамских романов: он плюс она плюс разлучница-подруга. Герой-любовник исчезает с горизонта, она стрижёт чужие головы, а подруга остаётся с ребёнком на руках. Истасканный и вечный сюжет пронимает насквозь, если ты тот самый ребёнок, нетерпеливо ждущий, когда мама принесёт из кухни сковородку с жареной картошкой.

…тот самый ребёнок, у которого могла быть другая мама.

Проходили, виляя, полупустые трамваи, фонари на бульваре уходили вдаль, в перспективе выстраивая цепочку сливающихся огней.

Самое вкусное воспоминание детства: тонкие жёлтые полупрозрачные ломтики с поджаристой корочкой, обволакивающий сытный аромат подсолнечного масла, ласковый мамин голос: «Осторожно, горячо!» Вроде бы листаешь всё ту же книгу, но спутаны все сюжетные ходы, любовного треугольника нет — есть только мама и ты. Ты сидишь с полным ртом, болтая ногами, и перекатываешь во рту горячий ломтик картошки. Вредная Людка не высунулась ещё с ядовитыми словами, что у тебя нет папы, о чём ты вообще не задумывалась. Со временем у мамы появился муж, а у тебя папа — суррогат, заменитель, вроде кастрированного кофе без кофеина. Появился, а потом ушёл с портфелем, выплюнув ядовитые слова. Они долго мучили, но сегодня можно их забыть.

Когда лучшая подруга крадёт жениха, не станешь спасать ребёнка воровки или мстить через пятнадцать лет таким убогим способом.

Вероника пыталась представить ту, молодую, мать. Любая жизнь — роман, ибо судьба не скупа на фантазии. Лидия внимательно присматривалась к Сергею. Подрастала дочка, всех ухажёров давно сдуло, так что раздумья, кого из двоих или троих она любит больше, не посещали. Скоро стукнет тридцать, и молодость сменится моложавостью. Подруга Муза который год уверяет: «Мне тридцать, как говорится, один». Это наводило на мысли семейного свойства. В доме нужен мужчина — повесить гардины, наколоть дров или покрасить подоконник. Не потому что сама не могла — в эвакуации многому научилась, разве что гардины не вешала — не было гардин. Их и сейчас нет: обязанности занавески на Второй Вагонной исполняла старая кружевная скатёрка, висеть ей и висеть, выглядело даже стильно. Но требовался настоящий муж. Ему не нужна твоя сноровка — ему хочется, чтобы ты была слабой женщиной, нуждающейся в его заботе, а не пильщиком и не маляром. И чтобы была красивой. Михайлец немного старше, что хорошо — придаёт солидность, кого попало не стала бы приваживать. Есть устойчивая специальность и квартира, разве что фамилия подозрительно молодецкая, но что толку в её звучной фамилии Подгурская, коли она девичья, в двадцать семь-то лет? Пора, пора менять — статус, адрес, фамилию, лишь бы навсегда забыть о Второй Вагонной со скандальной соседкой. Замужем уютней.

Маленькая Ника помнила, как мать с улыбкой повторяла эту фразу — замужем уютней — и новой подруге Лизе, и не очень новой Музе, и любимой, тёте Лене. Лиза и Муза со своими зудящими именами незаметно пропали, зато тётя Лена была всегда.

Как-то раз она принесла первый в Никиной жизни апельсин. Ярко-оранжевая пористая кожура пахла свежим холодом и чем-то до сих пор неведомым. Тётя Лена простым ножиком превратила его не то в кувшинку, не то в раскрытый тюльпан, и девочка, затаив дыхание, ждала, что сейчас оттуда встанет Дюймовочка, но внутри сидел раздетый лохматый шар: апельсин. Его разделили на дольки, и Ника медленно жевала, чтобы хватило на подольше. Мама с тётей Леной не стали пробовать. Аромат апельсина долго жил во рту и почему-то в носу, ладошки пахли апельсином. Когда появилась книжка про Чиполлино, Никины симпатии были прочно отданы цитрусовым. В другой раз у тёти Лены в сумке оказался новый фрукт, расцветкой похожий на жирафа, жёлтый с коричневыми пятнами. Это банан, улыбнулась гостья, дёрнула за жирафовую шкурку и еле успела подхватить вяло свесившуюся сосиску, сладкую, как мёд.

Второй банан она попробовала в роддоме соседка по палате угостила — муж из дальнего плавания привёз. Шкурка была ровного жёлтого цвета, без всяких пятен.

…а в Америке с изумлением узнала, что бананы с пятнами — попросту гнилые, их выбрасывают. Это удивило, но не так как знание, что в пятидесятые годы в Городе попадались экзотические фрукты. То ли хранить не умели, то ли продавать не успевали — не рассылать же в овощные магазины, в самом деле. Бананы портились, и тогда очередную партию распределяли среди избранных или сплавляли по-тихому, чтобы один очутился в сумке парикмахерши на радость маленькой девочке.

Девочка давно выросла, но только полчаса назад услышала живые слова о своём биологическом отце, которого любила не мама. И — что? Когда была подростком, хотела знать о нём как можно больше, разыскать, услышать голос, увидеть. Жадное детское любопытство давно погасло. Вагонное депо, мечта стать милиционером, загадочный город Мелекесс и чужой человек, случайно ставший её отцом.

Любовь отболит, а жизнь останется. Чужие мудрые слова пришлись Нике точно по мерке. Только зачем ей жизнь без любви?

26

Oh, yesterday came suddenly… Жоркина любимая. Yesterday. Сегодняшний день вылупливается из вчерашнего — и сам, старея, становится вчерашним, yesterday, чтобы из его праха вырос день завтрашний. Жизнь складывается из бессчётных слоёв прожитых «вчера», поэтому сугроб по дороге в детский сад, отцовские руки, подбрасывающие его в воздух, холодный страшный март, жизнь с женой и дочкой, смерть матери — всё это одно многоликое вчера. Память снимает прожитое слой за слоем, будто капустные листья, и заставляет тебя проживать каждый из похороненных дней заново — заживо, как только что прошедший.

…Поездка в Закарпатье не состоялась. Мчащиеся машины насторожённо замедляли ход, но не останавливались — пёстрая толпа юнцов не внушала доверия. Щедрое тёплое лето, дойдя до августа, внезапно передумало, зарядило дождями. Мокрый лес сделался хмурым, неприветливым, и Алику казалось, что кончилась увлекательная игра; гитара рядом с диваном осталась единственным напоминанием. Пойдёшь работать, объявила мать.

Она нашла для него тихую нишу в молодёжной газете, где влачил сонное существование «Клуб юных журналистов» — своего рода почтовый ящик. Анкета Олега Волгина благополучно прошла чистилище отдела кадров. Ему выделили корявый письменный стол и зарплату в сорок рублей. «Юные журналисты» присылали стихи, рассказы вроде школьных сочинений на свободную тему и задавали пытливый вопрос: как стать настоящим журналистом? От Алика не требовалось отвечать, его работой была сортировка писем — «сортир», как шутили штатные сотрудники. На «сортир» он не обижался, в журналисты не стремился, даже если бы знал, как это сделать, однако хотелось быть похожим на них. В свитере и джинсах, с густой вздыбленной шевелюрой, он чувствовал некую причастность к этим людям и боялся, что его не принимают всерьёз. «Не курите эту отраву, деточка», — хрипло бросила пожилая замредакторша, увидев у него пачку «Примы». Курили в редакции все, кроме уборщицы, курили и пили. Малолетке из «сортира» не наливали, но потом усовестились — именно Алика посылали за вином и сигаретами. Мелочи вроде отнести-принести гранки, смотаться в типографию или поточить карандаши подразумевались сами собой — он был юнгой на корабле, мальчиком для битья.