Балерина - Модиано Патрик

Она излагала эти подробности обрывочно, в беспорядке, как будто у нее были провалы в памяти. Например, не сказала ни слова о своих родителях, да и о многом другом. Я догадывался, что задавать ей вопросы бесполезно. Она не ответит. Это прошлое казалось таким далеким, что от него остались лишь обломки, плывущие по течению. Она говорила теперь о балете Баланчина «Сомнамбула», который репетировала уже две недели для компании Феликса Бласка. В сущности, прошлая жизнь ее больше не интересовала, и она сбросила ее как мертвую кожу. И это благодаря танцу. Князев был прав, когда говорил, что танец – это дисциплина, позволяющая вам выжить.

***

Внезапно имя «призрака», которого она встретила трижды, всплыло в ее памяти: Андре Бариз. У него был брат, до того на него похожий, что она принимала их за близнецов, но как его звали, она забыла. Все так и говорили «братья Бариз». И эти два слова были окутаны для нее запахом болота.

Но главное, эти имена были связаны с ее поездками туда и обратно с четырнадцати лет, с поездом между Сен-Ле-ла-Форе и Северным вокзалом, а вечером между Северным вокзалом и Сен-Ле-ла-Форе. Она часто оказывалась в поезде, отъезжавшем в половине восьмого утра, с братьями Бариз, а на обратном пути, в вечернем семичасовом поезде, с одним Андре Баризом.

Щекастые лица, маленькие жесткие рты. Их глаза всегда смотрели на вас мрачно. Грубые руки и, по контрасту, изысканная речь, очень тщательный подбор слов. И оба носили на мизинцах одинаковые перстни.

Разминуться с ними было трудно. Если она внезапно переходила в другой вагон, убегая от них, на остановке в Сен-При или в Энгиене, они шли за ней. И даже если она пересаживалась в другой поезд в Эрмоне, чтобы выйти на вокзале Сен-Лазар.

Возвращения в Сен-Ле-ла-Форе вечером были особенно тягостны. Андре Бариз садился рядом. Если она пересаживалась, он следовал за ней. После Эрмона вагоны были полупусты, и она никак не могла от него избавиться. Он так и лип к ней. Он говорил все более вычурным языком, делясь с ней своими планами. Он работал в какой-то конторе, но скоро его пригласят на съемки фильма ассистентом режиссера на студии Булонь. Она снова вставала и убегала в тамбур вагона. Он шел за ней и прижимал ее к двери. Она вырывалась, но он давил на нее все сильнее, так сильно, что она задыхалась. Редкие пассажиры смотрели равнодушно. Они, наверно, думали, что это игра, потому что Бариз время от времени откидывался назад и громко смеялся.

Выйдя из поезда на перрон станции Сен-Ле-ла-Форе, она пускалась бежать. И скоро оставляла его позади. Он пыхтел за ее спиной. В конце концов отступался. Она бежала, чувствуя себя все более легкой, и этой легкостью, этим ощущением, что ее теперь не догнать, она была обязана урокам танца.

Но по утрам, наткнувшись на братьев Бариз в зале ожидания вокзала Сен-Ле-ла-Форе, она хотела покончить с этим раз и навсегда. Одна только мысль, что скоро она будет в Париже, в студии Вакер, ее успокаивала.

Вечером на Северном вокзале она снова падала духом при виде Андре Бариза. Теперь до Сен-Ле-ла-Форе придется терпеть этого типа и его запах болота.

***

Это было однажды вечером, на выходе из зала Плейель, когда она танцевала «Сомнамбулу», балет Баланчина. На спектакль пришла одна женщина, некая Паула Юберсен, она познакомила меня с ней на празднике, который каждый год устраивал турок в своей маленькой квартире у озера Виллет или Уркского канала.

Я не помню точно, как пишется имя. Паула? Пола? Кажется, скорее Пола. Много позже я узнал, что она была дочерью композитора, автора оперетт, которому пришлось перед войной покинуть Вену и уехать в Америку. Ей было лет тридцать пять, и она жила в Париже, расставшись с американским мужем. Как и тот турок с озера Виллет или Уркского канала, она очень любила балетную среду. У нее даже была репутация мецената, потому что она ссужала деньгами молодые компании.

Но тогда я жил одним днем, не задаваясь вопросами о тех, с кем свел меня случай. Я плыл по течению. Даже не пытаясь барахтаться. Вчера вечером, в час, который называют «между волком и собакой», я был один и не мог отвести глаз от освещенного окна на фасаде многоэтажного дома. Я представлял себе, что кто-то ждет меня там, за стеклом, чтобы ответить наконец на вопросы, которыми я задаюсь сегодня о том периоде моей жизни, вопросы, так долго остающиеся без ответа.

Мы вышли из зала Плейель, и Пола Юберсен повела нас к своей машине. Она говорила ей, что нашла ее очень трогательной в «Сомнамбуле», этот балет она видела несколько лет назад с Марией Толчиф⁷ в той же роли. Да, она нашла ее такой же трогательной, как Мария Толчиф. Мы сели в машину, балерина впереди, а я на заднее сиденье. Пола Юберсен хотела отвезти нас поужинать недалеко от своего дома, на одном из больших проспектов, что расходятся от площади Этуаль.

Это место никто бы не заметил в том пустынном квартале. Входили через простую дверь без вывески, как будто это было подпольное заведение. По контрасту с темнотой на улице от яркого света в маленьком зале щурились глаза. Барная стойка из красного дерева. Несколько накрытых столиков вдоль плотного занавеса, который, очевидно, задернули, чтобы свет не просачивался наружу. В этот поздний час мы были единственными клиентами.

Пола Юберсен явно была здесь завсегдатаем, потому что мужчина, надо полагать, хозяин, которого она называла по имени, сразу принес ей бутылку виски и стакан. И Балерину это, кажется, ничуть не удивило. Она, видимо, давно знала привычки Полы Юберсен.

Почему этот вечер так надолго запечатлелся в моей памяти? Поначалу у меня было странное чувство, я не находил никаких ориентиров. Место, где мы были, казалось мне отрезанным от мира с этим задернутым занавесом, за которым большой пустынный проспект спускался к Сене. Если бы я расстался с балериной и Полой Юберсен и оказался снаружи, на тротуаре проспекта, вряд ли бы это чувство меня покинуло. Я шел бы напрямик, не узнавая города вокруг, и искал, чтобы успокоить себя, ближайшую станцию метро, но в этот час решетки станций были давно закрыты. У кого же спросить дорогу? Балерина и Пола Юберсен говорили между собой, игнорируя мое присутствие. Пола Юберсен регулярно подливала грациозным жестом виски в свой стакан и пила маленькими глотками, но крепкий напиток, казалось, совсем на нее не действовал. Я старался слушать их как можно внимательнее, думая, что слова их разговора стали моими единственными ориентирами: Мария Толчиф… Бабиле… Розелла Хайтауэр… Микаэль Денар⁸… Бежар… Тебе самое место в этой компании… Ты была так хороша в «Поезде Роз»…

Пола Юберсен повернулась ко мне и спросила очень ласковым голосом:

«А вы, вас интересует балет?»

Я вздрогнул. До сих пор она почти не обращала на меня внимания.

«Да, интересует».

Я искал слова. Я был так удивлен, что она со мной заговорила… А мне всегда было трудно отвечать на вопросы.

Балерина пришла мне на помощь.

«Он его интересует, потому что, по его мнению, это дисциплина. Дисциплина, позволяющая вам выжить, как твердит Князев».

Пола Юберсен не сводила глаз с меня. Было видно, что слова балерины ее поразили.

«Вам нужна дисциплина?»

Она как будто действительно хотела узнать подробности.

«Да, к сожалению.

- Почему к сожалению?

- Потому что пока я не могу ее найти».

Она смотрела серьезно. Казалось, она принимает это близко к сердцу.

«Но рано или поздно вы найдете какую-нибудь дисциплину…

- Не беспокойтесь за меня, всему свое время, всему свое время…»

И я вымученно улыбнулся и слегка пожал плечами, потому что разговор принимал слишком уж серьезный оборот.

*

Мы вышли на улицу и пошли вниз по проспекту. Она предложила нам «выпить по последней» у нее дома, и это выражение заставило меня улыбнуться. Ни балерина, ни я ничего не пили.

Мне было спокойнее в их компании. Час ночи или даже два часа утра. Не важно, что решетки метро закрыты, проспект пуст, а окна домов темны, и кажется, что в них никто не живет. И так тихо вокруг нас.