Карамболь - Дегтев Вячеслав Иванович

Ничего-то у меня теперь не осталось.

Где же ты, моя златовласая? Отзовись!

ШАФРАН ЗАКАТА

(Безглагольный романс)

Увы, мудрость слишком поздняя в нашей жизни гостья. Как ни банально, но смешны и тщетны запоздалые, пустые воздыхания. Ибо все в этой жизни безвозвратно. И жизнь уж на излете. В юности время — скрипучая медленная арба, сейчас же — быстролетная ракета. Просверк метеора — вот и вся нехитрая моя жизнь. Сплошное и томительное ожидание чего-то неясного и заманчивого. А еще пустые мечтания, призрачные грезы да бесплодные метания — из тупика в тупик, из лабиринта в лабиринт. И вот позади лишь горечь утрат, да головешки иллюзий, горы ошибок и бездны потерь.

И ни одного, ни од-но-го дня — в сиянии счастья.

У тебя за плечами два замужества, и оба неудачные. У меня три женитьбы, и с таким же «успехом». У тебя какие-то неясные, нескончаемые отношения с кем-то, кто с тобой и в радости, и в горе, и мое сердце тоже не всегда свободно от каких-нибудь новых иллюзий. Но только о тебе, о тебе одной ночные мои тягостные воздыхания, беспрестанные вздохи в течение всей моей нескладной, безрадостной жизни. О тебе одной.

Кому-то чужому, может даже сейчас, в эту минуту, привычные твои слова о любви, и мои слова порой тоже, — и достаточно часто, — в другой, не в твой, адрес. Однако нет уж, как прежде, дрожи от этих слов. Нынешние, дежурные, слова — они как затертые монеты, как опавшие осенние листья — красивые, но не живые. Тогда, у нас, все по-другому… Где он, тот теплый октябрьский вечер, когда воздух портвейно-терпкий от горечи тополевой коры, и наш первый, самый сладкий поцелуй, среди каких-то живописно-ветхих заборов и задворок? Где все это?.. Лишь тогда, единственный раз в жизни, я — сам трепет, сама дрожь, и те простые, совершенно банальные слова, до сих пор для меня — высшая поэзия.

Оно во мне до сих пор, то непередаваемое счастье от первых робких слов, от того первого поцелуя, от прикосновения твоих теплых ладоней к ледяному моему лицу — как скрип акварели по шершавому ватману, — и запредельный восторг от осознания, что ты в тот миг — моя. До сего дня та картина в памяти: твое лицо в шафране заката, словно нераспустившийся бутон пунцовой розы…

Не за горами уж встреча души моей с Богом. И тогда на лживых устах, где наветы и злословье — нередкие гости, впервые — искупительная молитва. Первая молитва — о тебе. Раньше, чем о детях, раньше, чем о родителях, о близких и друзьях. Раньше, чем о своей непутевой, заблудшей душе. Наш ветхий и мудрый, добрый и доверчивый Господь милосерден и великодушен, особенно к таким горячим, хотя и запоздалым, мольбам. Доброта его безгранична, а всепрощение — главный постулат нашей веры.

И вот тогда, с высоты ледяной вечности и бездонного, равнодушного бессмертия, откуда все несущественно и ничтожно, и вся жизнь — поистине крысиные бега, в тщете бесконечной, в беспрестанных неправдах и лжи, в духовной нищете, и только однажды, всего лишь единожды, всего лишь в одной точке этого сплошного мрака — слабый проблеск… Да, лишь однажды, в те немногие годы, немногие дни, немногие мгновения, когда я — это ты, а ты — это я, когда мы — одно целое, когда ты — моя.

В те дни и годы я безумный и беспечный. Молод и здоров. Поэт в сусальном сиянии ранней славы, пилот, который на «ты» с голубым бездонным океаном. На сильном теле ладная щегольская летная форма. Голубые погоны и васильковые, легкомысленные глаза. На танцах откровенно-призывные взгляды девчонок. Весенние ночи, в дурманосладких ароматах черемухи, сирени и жасмина, с хмельным легкомысленным туманом вседозволенности. Ощущение силы, могущества, предчувствие счастья…

И закономерный роковой поворот судьбы: казарма, крашенная суриком тумбочка, два конверта на ней. Конверты уже с адресами: один с твоим адресом, другой — с адресом крестной. В моем письме крестной вполне безобидные шпильки, легкие камешки в твой огород.

И вот насмешка судьбы: письма не в своих конвертах.

И на этом — все. Все под откос. Все прахом…

Твое долгое, трехмесячное молчание. Мое недоумение: почему? Наконец ответное твое послание.

И опять та же казарма. Пропахшая ваксой и табачной гарью курилка, и на коленях у меня твои свадебные фотографии. Ты на них — невеста. В белой фате и белом платье. С венчиком белых мертвых роз на голове. С печалью в любимых, бездонных, страдающих глазах. Красивая, просто сногсшибательная невеста, но, увы, на чужой — на чужой! — свадьбе. Те два часа в курилке для меня как два года. Как два века.

С тех пор фото твое в бумажнике, у сердца. Там же, в том же кармашке бумажника и моя юношеская фотография, на которой я с непослушным «ежиком» на макушке и с парашютным значком на лацкане.

И вот наши скоротечные, мимолетные жизни позади. Жизни наши — порознь. У тебя два сына. У обоих мое имя — Вячеслав и Владислав. («Сла-воч-ка, милый!» — твой нежный голос в моей памяти до сих пор еще живой.) Твой спутник жизни — моя копия, словно бы мы с ним братья. Моя дочь похожа на тебя, у ее матери твое имя, а у одной из бывших жен день рождения в один день с твоим.

Что это, случайные совпадения? Или же в этом какой-то тайный, непонятный нам Промысел?

Недавно я пред аналоем, в старинном монастыре «Дивногорье». В руках у меня свечка и записки: «за здравие» — тебе и «за упокой» — крестной. Опять вы вместе… Ваши с крестной грешные земные имена целых шесть месяцев под сводами тех древних, молочно-белых храмов, в меловых горах, вместе с ангелами и херувимами. Молитвы монахов за живых и мертвых — до Бога самые короткие и прямые.

Да, жизнь — под горку. Голова в пудре мела, а спина — в шафране заката.

И вот, на исходе земного пути, мои молитвы к Господу — они о тебе. О твоих детях. О вашем благополучии и долголетии. Это запоздалая благодарность за давнее, короткое счастье, призрачное и мимолетное. В те дни, когда ты и я — одно целое, когда ты — моя.

Увы, запоздалая мудрость — она как безалкогольное пиво, как безгонорарная публикация, как безглагольный романс…

НЕДОГОРЕВШАЯ СВЕЧА

Огонь свечи трепещет на слоистом сквозняке, что сочится сквозь деревья, одуванчиком цветет на красном лаке иконы, и от этого по-живому светятся глаза Спасителя. Икона под медным карнизом, шурупами привинченная к сосновому кресту-«голубцу»; под иконой, на латунной, с чернью, пластинке, выгравировано имя покойного; у подножия креста, в чахлой траве, две гвоздики. Кругом громоздятся гранитные памятники; мраморные надгробия задерживают внимание: «инженер-радист», «заслуженный хозяйственник»; бронзовые статуи останавливают взгляд то вдохновенной позой, то поэтически вскинутой рукой; кругом — Ваганьковское кладбище, богатое и престижное… А я стою перед сосновым крестом, перед свечой, что, вдетая в трубочку, мерцает пред ликом Спасителя; стою, смущенный, застыв, не шевелясь, — по свече из красного церковного воска текут первые янтарные капли, похожие на мед, — я стою и молчу.

Наверное, кто-то где-то что-то не додумал, когда создавался наш мозг, или перепутал: вместо торжественного и строгого вспоминаются почему-то, приходят на ум легкомысленные слова, прочитанные недавно: «…родился в Москве в 1927 году, умер в Москве в 1982 году. Жизнь его — перед нами». Вся человеческая жизнь, выходит, в этом многозначительном тире…

Как мелки мы и ничтожны в своей суете и тщеславии, как высокомерны к чужой судьбе и даже к смерти и как меркнет все житейское пред одной лишь мыслью о смерти собственной. Как расточительны бываем в своей скупости на добро и в гордыне не ценим быстротекущего времени, совсем не щедро отмеренного нам, не ценим выпадающего, как в лотерее, случая. А случай выпадал… За полгода до ЕГО кончины я был в Москве и стоял на платформе Ярославского вокзала, и в это время отправлялся в сторону Загорска поезд, и я подумал, что с этой платформы, быть может, и ОН всякий раз уезжает, когда бывает в столице, — быть может, даже сейчас едет! — видит те же сутулые фонари, те же желтые, с заплывшими окнами, облезлые постройки, тех же людей, согнутых годами, нуждой и низким лохматым небом…