Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей - Сенчин Роман Валерьевич

Ну вот мечта — дом достроить, участок облагородить. На это тратит большую часть денег, которые достаются ей тяжело. Да, тяжело. Сжигает её эта работа по десять — двенадцать часов. Мозг сжигает, вытравляет его. И физически устаёт — руки всё чаще болят и отекают. Полезла тут в интернет, вычитала, что это симптомы периартрита. Может, и не он. Нужно собраться, съездить на приём к врачу. В платную. В бесплатных такие очереди повсюду, или талончики на два месяца вперёд разобраны.

В городе она с того апреля была раза три. Два раза с детьми — погулять — и раз-другой — за инструментами, лаками, спреями. Доставкой, ясно, дешевле, но тот случай с гель-лаком приучил изучать всё на месте, покупать у проверенных поставщиков. Проверенные и настоящей санкционкой торговали.

Валентина погулять в город её больше не звала, хотя, кажется, сама ездила. Но безрезультатно, а может, с тем же результатом, что и у неё, Алины... Ольга с Андреем тоже не сошлись: Андрей пропал вместе с Иваном. Мимолётные…

Самой же, одной, отправляться охотиться, сниматься, как это называли в школьном подростковье хамоватые пацаны (идут девочки по улице, и какой-нибудь осклабится навстречу: “Шо, сымаетесь?” — и хохот в спину...) Да, ездить с такой целью было стыдно и противно. Лучше уж одной. Или с Асимом. Нет, без. Нельзя переступить этот барьер, который установила для себя когда-то. Ушла и ушла. Но, может, после смерти его матери… Да, может быть...

Но такие долго живут. А ей тридцать пять. Ещё несколько лет, и никто уже не будет нужен.

Нет, постой, сколько случаев, когда и старики сходятся, женятся. Любовь в шестьдесят и позже... Ну, там уж, наверное, какая-то духовная близость, а не телесное влечение. Но — спорила она с собой — откуда ты знаешь? Всяко бывает. И эти чертовы половинки когда встретятся — неизвестно. Вернее, известно где-то там, высшим силам. Могут и позабавиться, столкнув их в семьдесят лет.

Вот ей показалось — нет, она была уверена, — что встретила половинку в Иване, а он взял и пропал. Не по своей, кажется, воле. Обстоятельства.

Может, от того, что нагнетала в себе эти мысли, постоянно то злясь, то грустя, то тоскуя до ломоты в скулах и слёз там, за глазами, где-то в глубине головы, он объявился. Написал ответ на её благодарность за подарки спустя почти три месяца:

“Здравствуй. Прости, увидел только сейчас. Был в командировке. Сегодня вечером приезжаю в город на два дня. Увидимся? Очень прошу. Остановиться есть где. Если хочешь — отдельно. Мне очень важно тебя увидеть, поговорить”.

Первой мыслью было: “Объявился!” И увиделась в себе усмехающаяся тётка, блудный муж которой дал знать о себе, поскуливая под дверью.

Нет, это не её муж, и она не тётка. И разве неясно, что не по своей воле он исчез на такой срок. “Командировка” — теперь за этим словом очень многое может скрываться. И страшное тоже.

Она вышла из вагончика. На улице было пекло. Сухой жар давил, как в банной парилке с сухой каменкой. Вышла покурить, обдумать ответ, вообще решить, поедет или нет. И если да, то с кем детей оставит. Но от такого жара мысли остановились, хотелось одного — спрятаться.

Зашла за вагончик. Здесь была тень, но короткая — туловище в ней, а голова на солнце. До той тени, что отбрасывал дом, идти было попросту страшно, казалось, сгорит по пути. Присела на корточки. Закурила. Дым с трудом лез в горло, был горький, вонючий. И во рту стало горько. Наверное, не от сигареты всё-таки, а от волнения.

Что ж, надо ехать. Надо хотя бы для того, чтобы поставить точку. А то действительно какое-то многоточие с середины апреля.

Или позвонить... Ну да, номера она не знает, и он тоже. У Валентины мог спросить, у Ольги. Их контакты у него есть — рассылал фотки. Но наверняка не спросил. Может, не хочет афишировать свой к ней интерес. Или что? Нет, правильно, что не спросил. Пусть их отношения останутся между ними. По крайней мере — пока.

Отношения. И снова хмык. И эти корточки. Окурок меж пальцев. Ох, Господи...

Бросила окурок, тщательно затоптала в сухой, ломкой траве. Потом, подумав, подняла и отнесла в пепельницу. Вернулась в вагончик, постояла под кондиционером. Как хорошо, что купила. Прошлым летом почти не пользовались, а это навалилось такой вот нестерпимой жарой.

Так, ну что... Что ответить... Спросить, какой у него номер телефона и поговорить? Нет. Надо встретиться, посмотреть, увидеть глаза и тогда уже говорить. Эти телефонные разговоры, с кем бы ни были, начинаются обычно дружелюбно, с доброжелательного любопытства: “Приве-ет! Как дела?” — а потом постепенно накачиваются раздражением и нередко завершаются бросанием трубки.

И она написала: “Рада, что жив и, надеюсь, здоров. Долго же ты молчал. Могу приехать завтра, скорее всего, на день. Сообщи, где встретимся”.

Нажала на стрелочку в кружочке — письмо улетело.

“На день”. И сама понимала, что вряд ли днём обойдётся. Вряд ли сможет сесть в катер, в автобус, если он будет настаивать остаться.

Позвонила Валентине и спросила, сможет ли её племянница побыть с детьми. Добавила:

— Иришка вроде и взрослая, но иногда так растеряется, особенно если что-то неожиданное... Лучше пусть кто-нибудь взрослый присмотрит.

— А ты куда? — спросила Валентина.

— Да вот... — Алина замялась, — Иван написал. Вернулся из командировки. В город пригласил... побыть.

— Ясненько. — Голос Валентины сделался холодным, колючим. — Ты к кобелю, а девчонка должна твоих стеречь. Ловко, подруга, придумала!

И в телефоне наступила тишина. Не такая, какая бывает, когда там молчат, а такая, как когда отключились. Вот оно — бросание трубки…

Алина не успела разозлиться, даже усмехнуться: “Завидуешь, коза”, — как телефон запиликал. На дисплее: “Валя-соседка”. Алина нажала зелёный кружок.

— Алло, Алин, извини, — жалобно сказала она, — что-то шарахнуло. Нервы... Ну, понимаешь... Конечно, спрошу Эльку, ну, племяшку, а если она не сможет — сама посижу.

Представилось страшное: Валентина с ножом над её спящими сыном и дочкой. И теперь голос Алины стал жалобным:

— А ты ничего не сделаешь?

— Что?

— Ну, с детьми... Я только поговорить поеду...

Валя засмеялась грустно, с сочувствием. К ней или к себе.

— Да не бойся ты! Я всё понимаю и желаю тебе счастья. Ты и так столько всего... Дурочка. Даже не думай.

На другой день утром Алина поехала в город. За детьми обещала присмотреть Валина племянница. Прийти часов в двенадцать с чипсами и соком. Алина перевела ей пятьсот рублей.

Иван ждал почти там же, где они познакомились, — на бульваре, возле кафе “Момо”. На этот раз был в джинсах и белой рубашке. В одной руке — бейсболка, в другой — букет розовых и белых роз.

— Привет! — заулыбался и пошёл навстречу. И даже руки слегка расставил, будто готовясь принять её в объятия.

Она ограничилась поцелуем в щёку. Щека была выбритой, пахла туалетной водой. “Подготовился”.

— Привет-привет! — ответила тоже с улыбкой, но вроде как (хотела, чтоб так получилось) с укоризной. — Куда эт ты пропал? И ни слуху, ни духу.

— Командировка... Дежурство, точнее, — сказал тише.

— Покурим? — Алина решила не церемониться.

Сели на лавочку под лапами то ли ели, то ли какого-то другого дерева с мелкой колючей хвоей. Достали сигареты, закурили. Некоторое время сидели молча. Мимо проходили люди, много людей, и все такие разные, и все незнакомые.

— Как у вас дела? — спросил Иван с искренним, как послышалось ей, интересом, или участием.

— Да ничего, живём.

Алине и хотелось говорить, много что ему рассказать, о многом спросить, но внутри словно расщеперилась какая-то колючка и говорить мешала, а доброе, душевное — тем более.

— Это хорошо. Жить. Ты сердишься, что всё так случилось тогда. И что я на связь не выходил...

— Да нисколько, — перебила Алина, а Иван продолжил медленно и как-то так, что снова перебивать ей больше не захотелось: