Шаровая молния - Ерофеев Виктор Владимирович

Однако неплохо продается и революция, и если мой парижский приятель, бывший друг советских диссидентов, вынужден в свои 50 лет читать своим придуркам-студентам лекции о романе Максима Горького «Мать» с учетом, что это их любимое произведение, то значит, наверное, лучше всего ввести революцию, как член, в «мохнатку», что хоть и общее место, но таков рынок.

Конечно, уже с самого начала это совокупление у Елинек не получилось, хотя я терпеливо ждал, что роман «Любовницы» перерастет по ходу текста в роман «Мать», и какой-нибудь лесоруб не только расстегнет свои штаны, но и поднимет красное знамя, организует забастовочное движение, завалит дороги стволами спиленных деревьев и забросает полицейских пустыми бутылками из-под пива. Там даже есть сладкая гимназистка Сузи, как будто из русского романа начала XX века, которая мечтает поехать куда-нибудь туда, где есть голодные, и накормить их булками и своей «мохнаткой», но — время упущено, социалистические идеалы, как подол, забрызганы реалиями Восточного блока, из которого текут только гной да тоска, олицетворявшиеся на секунду в коллективно-расплывчатом образе работниц-иммигранток. Впрочем, то, что революционный фермент бродит в Елинек не хуже, чем в Сузи, было настолько очевидно, что я прочел «Любовниц» как социальный роман, с которым случилось женское горе — выкидыш. При всем авторском желании сохранить революцию, она выпала из романа по причине того, что не нашла там своего физиологического места, не смогла укрепиться, в результате чего осталось впечатление авторской фрустрации, которую Елинек постаралась разогнать неброскими красотами стиля, выданных читателю ровно на рыночную стоимость книги, о чем и было сказано умным автором с циничной дерзостью рыночной торговки для обольщения вышеуказанных connaisseurs. [13]

Увидеть же все остальное мне помешали исторические обстоятельства. В Москве Елинек никому неизвестна и скорее всего не будет известна и впредь. Моя охота за ее предполагаемыми текстами на русском языке проистекала в особом жанре. Я позвонил в Главный Каталог России по иностранной литературе, где ее имя не значилось среди книг, но зато мне предложили десяток чешских авторов разных времен с той же фамилией на чешском языке и даже настаивали, чтобы я с ними ознакомился. Неловко отказавшись, я отправился в толстый, с большими советскими традициями, журнал «Иностранная литература». Местные эрудиты, спасибо им, имя вспомнили, но сознались, что печатать ее отказались. А кто печатал? Тогда позвонили одной их редакторше, известной своими изысканиями в черной магии, — и та продемонстрировала свое искусство. Она сказала, что роман Елинек случайно находится в ее рабочем столе. Когда мы открыли стол и нашли роман, моя вера в черную магию утвердилась настолько, что я не знал, реальна ли эта книга или же просто следствие ее чар, сложивших текст по собственному желанию. Так что, строго говоря, несмотря на то, что в книге есть выходные данные, свидетельствующие, что она напечатана в Петербурге в 1996 году, я не берусь утверждать, что прочел настоящую Елинек, тем более, что там петитом загадочно сказано: «Тираж без объявления» — то есть, может быть, и один экземпляр. Вот почему, когда поклонница черной магии сама позвонила мне домой и попросила упомянуть, если я буду что-то писать, имя переводчика, я из суеверия немедленно подчинился и — объявляю: Александр Белобратов. Кроме того, добавила она, русский текст «Пианистки» (см. замечательный фильм по этому роману) также находится в ее столе, правда, это только начало и, естественно, в рукописи — но я по осторожности отказался снова лезть в ее стол. Мало ли что там еще можно найти.

Пушкин и рок-н-ролл

«Ван Гог доступен каждому идиоту. Эгон Шиле висит повсеместно на стенах студенческих общежитий от Вены до Сан-Франциско. Стравинский — законодатель. Если ИЗО и музыка нашли свой язык, состоялись как самостоятельные дискурсы и самовыразились настолько, что коснулись собственного дна, то роман не нашел самого себя. По-прежнему это чтиво. Роман ничем не отличается от письма к маме с Южного берега Крыма. Всё — то же. Все курортники — писатели. По крайней мере дважды на протяжении XX века литература поднимала мятеж. Ей тоже хотелось обрести собственный дискурс, автономный и самодостаточный. В России был «серебряный век», кончившийся абортом. Сейчас кончается таким же абортом российский постмодерн. Революционные попытки необратимого преобразования романа так и остались разрозненными попытками. «Джойс» как литературная валюта Запада тоже девальвирован. Тон задает банальный вариант психологической écriture. [14] Он навяз в зубах, но именно он диктует правила литературной игры mainstream'а. Неудавшиеся революции порождают реакцию. Литература наказана за утраченную энергию. Наказание переходит в высшую меру ее ликвидации. Опять начинается письмо к маме. Но на этот раз письмо не будет дописано. Литература подохнет под забором от нехватки энергии. Прощай, мама!

Жанр романа до сих пор разработан весьма поверхностно. Это литературное месторождение освоено меньше, чем на треть. Конечно, в перспективе роман исчерпаем, но о его конце говорить слишком рано, и разговоры о смерти романа основательны лишь применительно к его осуществленным моделям. Однако, пока писатели спорили о смерти романа, над самой литературой нависла угроза насильственной ликвидации как неконкурентоспособного партнера.

Сейчас, когда в компьютерной сфере разрабатываются технология и философия виртуальной реальности, позволяющей в перспективе гибко и глубоко познавать мир как со стороны, так и изнутри, роман можно будет скоро сдать в архив. Роман как рыночный товар однобок, одномерен, попросту говоря, убог. Его энергетика не отвечает требованиям времени.

Поп-музыка оказалась куда более зажигательным и адекватным жанром. По этому поводу можно пролить много слез или иронически посмеяться над глупостью мира, но это ничего не изменит. Молодая российская критика бесится не напрасно. Она понимает, что старые формы одряхлели, и, как напалмом, выжигает устаревшие формы безудержным стебом, но стеб захлебывается в литературной рутине.

В компьютерной графике звук уже готов создать модель идеального исполнителя. Объявлен балетный «переворот»: хореограф садится за компьютер, чтобы предопределить наиболее верное движение танцора. Еще раньше за компьютер сели кинорежиссеры. Компьютерная графика помогла Спилбергу найти вероятный способ полета динозавров. Детское кино и компьютерные игры оторвались от взрослого искусства, предвещая некоторые формы будущего.

Это еще детский лепет. Но это также и метафора. Интерактивное искусство завернуто в пеленки. Однако — началось. На фестивале интерактивной медии в Лос-Анджелесе я видел компьютерные фильмы, которые дают зрителю возможность подобрать то или иное продолжение, в зависимости от его характера или настроения. Так, герой наносит страшный удар кулаком в морду бандита, и вслед за этим зрителю решать самому, что случится. Сегодня бандит погиб, завтра он убежал, вчера он нанес сокрушительный удар по морде самого героя.

Из таких перипетий на продолжении фильма возникает бесчисленное количество вариантов, а следовательно, фильмов. Но герой в фильме не только сражается с бандитом, но и целует героиню. И здесь дело приобретает еще более крутой оборот.

Новое всегда угрожающе. С интерактивными видами искусства в конечном счете будет сложно справиться разуму, поскольку они будут закладывать в память и программировать его собственные реакции на них. Значит, обеспечен свободный вход в подкорку. Специалисты считают, что контроль, вплоть до цензуры, будет необходим. Любовная сцена спокойно превращается из сопереживания в переживание. Зритель будет введен в компьютерный фильм не только в качестве режиссера, но и действующего лица. Он может отбить героиню у героя, если он психологически окажется сильнее и физически привлекательнее его, он также сможет вступить в непосредственный любовный контакт с героиней. То же самое можно сказать о деловой встрече, когда бизнесмен внедрит себя на экран компьютера в качестве полноправного члена диалога, находясь дома. Но особенно уязвимыми будут формы шоу-бизнеса, которые имеют отношение к инстинктам. Можно будет почти полностью запрограммировать фантазмы, связанные с сексуальной жизнью, тем самым придать порнографии неопровержимые формы.