Барабанные палочки - Боссарт Алла

Ноябрь, не отвлекая цветом, роскошными декорациями — освобождает запахи. Так старая фотография, разложенная на весь спектр коричневого (это называется монохром) впускает тебя, Дарья-Дагмара, в свой объем, в историю, в комнату, где сидят усатые дядья в сюртуках и тетушки, затянутые в корсеты и сборчатые на плечах рукава, с камеями на щитовидке. Позволяет тебе, Даша, войти в дом, где ты никогда не была и не будешь, нырнуть, как мальчик Яльмар, в его звуки и запахи.

В поздней осени особенно драгоценна и важна непредсказуемость. Тонкая тревога разложения флоры на спектр запахов. На весь обонятельный спектр коричневого. Дальний план — кустарник, бурелом, заросли сухих зонтов борщевика — выполнен пером, постаревшими ржавыми чернилами с легким радужным отливом, а также сепией, чуть расползшейся по мокрой бумаге, и немного пахнет плесенью и пылью семейного альбома. Ближе запахи усиливаются, их легко распознать, как распознает след собака. Это оттого, что каждый запах, как графический лист, помещен в паспарту оттенка. Фонтан палевых опят на буром пне. Брызги умбры на березовых медяках. Древесный гриб чага, он же му эр (древесные ушки) — бархатистый темно-каштановый верх с твердым, как кость, и костяного же цвета исподом. Их, кстати, едят. Правда, только китайцы — загадочный народ, созревающий по осени в огромных шишках, наподобие кедровых орешков. Шишки эти растут на деревьях невиданной высоты, крона их теряется в облаках. Весь Китай, его охристая суша, орошаемая желтой заиленной рекой Янцзы, покрыта этими деревьями. В конце октября шишки падают без вреда для подрастающих в них китайцев, и они, маленькие и темно-желтые, как желуди, с легким треском выскакивают из своих ячеек. Быстро вырастая до обычного китайского роста (150–160 см), китайцы немного светлеют и приобретают многие таланты, знания и умения. Особенно прекрасно удаются им рисунки различных трав и ветвей тушью на шелке. Это от того, что связь загадочного желтокожего народа с природой неразрывна. И кстати, чтоб покончить с этой темой, для нашего рассказа факультативной, — китайцы не стареют и не имеют признаков пола (ведь они размножаются путем опыления). Поэтому мужчины у них поют женскими голосами. Это называется Пекинская опера.

Осенний лес или сад, непременно запущенный, или старый парк (в меньшей степени) — окутанные изморосью набухшего тумана, лучше всего на свете годятся для погружения в себя. То есть для медитации, которая, как известно, является наиболее полноценным и продуктивным растворением духа в мире неодушевленной органики, условно называемом природой. Конечно, неодушевленной природу можно считать исключительно с позиций вульгарного материализма, ибо любое создание Божие не только одушевлено, но и одухотворено. Вот дуб. Или там береза, со ствола которой легко, как китайская шелковая бумага, отслаиваются тонкие лохмотья верхнего, самого нежного слоя бересты, береза с упругими наростами-ушами чаги (из них получаются хорошие пепельницы). Не говоря уже о рябине. Цветаева, называя ее кустом (предполагаю я поверхностно), метнулась своей неудержимой мыслью к гипнотическому зрелищу неопалимой купины… Так, домыслы. Рябина, усыпанная кистями ягод, в утро первого заморозка похожа на узбекские сердоликовые украшения в серебре… Уж наверное, эти совершенные формы заключают в себе более смелый и свободный дух, чем какой-нибудь боров в шляпе с копытом вместо лица и белыми личинками глаз, спрятанных в складках лба и щек.

Итак, лес или запущенный сад в конце октября — начале ноября. Утро или полдень. Ни в коем случае не сумерки — сумерки в это время года слишком печальны, даже безысходны. Рукой подать до суицида.

Острота и интенсивность запахов заливает существо до краев. Даша, а ей всего девятнадцать, беременна. Этого не знает никто, кроме нее и врача из женской консультации Ревекки Захаровны Минц. Ревекка, вперевалку барражируя по кабинету, грубо обзывала Дашу идиоткой и наотрез отказывалась делать ей аборт на пятом месяце.

— Людоедка! — брызгала слюной кандидат меднаук Ревекка Минц. — У него уже пальчики!

— Как же быть? — лила слезы людоедка Даша, в то время никому еще не известная в качестве Иконы стиля.

— Гулять! — Ревекка Минц изобразила двумя пухлыми пальцами ходьбу. — Воздух и пешие прогулки ногами!

И Даша принялась гулять ногами. А когда настал месяц ноябрь (или, как еще говорят иногда, ноябрь месяц), пузо у Дарьи разрослось настолько, что и не скроешь. Потому что шла, как-никак, уже где-то 36-я, то есть, по человеческим меркам, одна из последних недель созревания в ее утробе, как в шишке, этого, так сказать, ореха.

И она поехала на автобусе в убогий пансионатик от художественного комбината, где трудилась в отделе промграфики (фантики, коробки).

В этом нищем заведении — не в комбинате, а в доме отдыха Брюханово — она как раз когда-то (собственно, именно в ноябре, то есть год назад) и познакомилась с Аркадием, невзрачного обаяния художником, как говорится, от слова худо. Стоял пронзительный ледяной предзимний вечер, даже не совсем еще вечер, а вот именно эти проклятые сумерки, когда многим, в том числе и Даше с ее подвижной психикой, хочется не столько гулять ногами, сколько болтать ими посреди комнаты вместо люстры. И, спасаясь от сумеречного одиночества, Даша откликнулась на приглашение Аркадия посидеть. У него в номере она выпила вина и невзначай заночевала. Три месяца они скучно и тупо повстречались, да и пошли каждый своей дорогой. Была без радости любовь, разлука будет без печали, как психологически точно поется в одной песне.

Тогда, выпивая с Аркадием дешевую кислятину «Алиготе», Даша совсем не понимала смысла слов «унылая пора, очей очарованье». Да и не задумывалась. Ну унылая и унылая. Тем более, ее личный сюжет начался и катился к развязке, и правда, на удивление уныло. И было даже непонятно, за каким, образно говоря, хреном ее потянуло на сносях (когда будущей матери необходимы положительные эмоции) в эти места — ровно ничего приятного с ними связано не было.

Юности свойственно питаться элементарными радостями. У кого из нас в пухлых семейных альбомах с обломанным уголком не хранится память о первой любви на пляже? Привет из небытия — например, из тех же Гагр, они же Хоста. Шум моря, вкус и запах соли, грубый шелк кожи, яркий свет, — волшебная проекция прошлого, пусть не твоего, но такого счастливого, а значит правильного и понятного.

У Даши тоже была такая мамина карточка, и о таком прошлом она мечтала. Мечтала о прошлом. Мечтала о воспоминаниях, которых у нее, как она полагала, не будет. Потому что — скоро двадцать, и пузо на носу, и жизнь, считай, кончена.

Но интуитивно, как кошка или собака, ищущие целебную травку, беременная девушка и будущая Икона стиля, почти без багажа: трусы, пижама, зубная щетка, шерстяные носки и сборник рассказов Валерия Попова «Жизнь удалась», — Дарья села в комбинатский автобус и отправилась, как потом станет понятно, в самое правильное место. Суммарно на два дня. С вечера пятницы по вечер воскресенья.

После завтрака (сладкая, что противоестественно, гречневая каша в лужице теплого молочка) Даша стащила из столовой ножик и гордой беременной поступью зашагала в лес.

Ах, как мудро, как верно вела ее интуиция! Зачем ножик, спросите вы? А как же — ведь Даша вступала в осенний лес, ясно и остро пахнувший грибами. И хотя нагибаться ей было уже трудно, она рассчитывала, что уж десяток-другой сыроежек-то она срежет. Отломала от сухой осины сук и брела без единой мысли, вороша своим посохом прелую листву, уже смешанную с землей. Листва умирала. Никаких грибов под ней не было и быть не могло, потому что ночами уже случались заморозки, и грибницы временно померзли. Но это-то и прекрасно, это-то и есть самое интересное.

Прозрачный лес в канун зимы, когда снега еще нет, но нет и грибов, как бы освобождает душу ненароком попавшего туда человека от земной оболочки, что особенно благотворно сказывается на беременных. В эту пору лес — без птиц, без белок, без бабочек, без других людей — самоцелен. Нить паутины, переброшенная с еловой лапы на куст рябины, незаметно прилипает к голове, как седой волос. Молчаливый, влажно-холодный лес источает запахи и пеленает тебя в них, как в паутину. Ты идешь, или, скорее, плывешь… Или нет — летишь. Невысоко и неторопливо летишь и спишь наяву. Спишь без сновидений, которые есть воспоминания, о которых ты еще вчера мечтала. А теперь — нет. Нет цели, нет мечты, только тонкая, как паутина, тревога в подсознании, так называемые биологические часы, внутренний будильник, который заставляет тебя просыпаться за минуту до реального звонка. Память о времени еще есть. Но воспоминания о любви, смертях и вообще событиях не отвлекают.