Эдем - Олафсдоттир Аудур Ава

Горы и острова двинулись с мест своих, а град, огонь и сера пали с неба

От папы три дня никаких вестей, что на него непохоже, но когда он наконец звонит, рассказываю ему про бабочку, такую большую, что сначала мне показалось, что это птица. Поискав информацию в интернете, я обнаружила, что такой вид называется мертвая голова, это новый колонист с размахом крыльев до тринадцати сантиметров, мощным брюшком и характерным рисунком, напоминающим человеческий череп. Видимо, она пересекла океан с потоками теплого воздуха. Я нашла изображение бабочки, подпись под которым гласила, что тот же вид наблюдали на улице Савамири в Рейкьявике в начале лета, о чем я и сообщаю папе.

Папа находит эту информацию весьма примечательной:

— Значит, она сидела возле клена?

— Да, на стуле, что я поставила. — Я добавляю, что провела там полчаса на солнце, вычитывая очередную рукопись, но потом поднялся ветер и все мои листы чуть не разлетелись.

Папа говорит, что некролог будет напечатан в следующем номере журнала Ассоциации лесоводства и что он решил изменить вступление, приведя слова Чехова.

— Не напрямую, правда. Это вроде как Горький процитировал Чехова. В общем, первое предложение звучит так: «Если каждый человек на куске земли своей сделал бы все, что он может, как прекрасна была бы земля наша!»

Упоминаю о звонке таксиста.

— Свидетеля Иеговы [31]?

— Да, его самого.

— Он все же вызнал у меня твой номер.

— Ты рассказал ему, что я занимаюсь лингвистикой и пытаюсь изменить свою жизнь?

— Возможно, намекнул. А что он хотел?

— Поговорить со мной о конце рода человеческого.

— Начал с того, что уже не за горами?

— Да, не за горами. А еще, что время истекает, и спросил, можно ли ему прочесть мне фрагмент из Библии.

— И ты согласилась?

— Да, и он прочитал отрывки из Евангелия от Луки и из Пятикнижия Моисея.

— Даже так?

— Вообще-то, он дважды звонил.

— И читал тебе о природных катаклизмах и Судном дне?

— Именно.

На другой день таксист звонил снова и зачитывал мне Откровения Иоанна Богослова: И вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись смеет своих.

Переходя от одного абзаца к другому, он болтал о том о сем и интересовался, как продвигается строительство каменной изгороди, на что я ответила, что потихоньку продвигается.

— Возможно, я не смогу дать вам точные ответы на все вопросы, — заметил он. — Но равняется ли неточный ответ отсутствию ответа? Вовсе нет, — отрезал он и продолжил чтение: И сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела.

— Он говорил об океане крови?

— Да.

— Об огне, что спалил землю?

— Да.

Об островах, что сдвинулись с мест своих?

— Да.

— И о сотворении нового мира?

— До этого пока не дошел.

Я задумываюсь.

— Он сказал, что я восприимчивая.

Папа делает короткую паузу.

— Когда-нибудь, в будущем, на твоей земле поднимется прекрасный лес, — завершает он разговор.

Попрощавшись с папой, я пару мгновений размышляю над тем, что глагол «вызнать» нечасто услышишь в разговорной речи.

Может, время и истекает, может, и наступают последние дни человечества, но я точно знаю, что конец придет не сегодня, поскольку на дворе совсем не темно, никакой ночи нет, и день перетекает в день, потому что время — это одна бесконечная протяженность света.

Ты там, а я — там

Я захожу в магазин, и Хокун коротко меня приветствует. Он заканчивает обслуживать покупательницу, которая направляется к выходу с цветочной вазой. Когда она удаляется, Хокун объясняет мне, что муж неожиданно подарил женщине букет цветов, а вазы, в которую его можно было бы поставить, у нее не оказалось. Он позвонил мне, чтобы попросить еще книг, и теперь помогает вытащить из машины очередную коробку, откуда сразу принимается извлекать разные издания.

— Мы пытались разобраться, что вы за личность, — говорит он, расставляя книги на полках. — Теперь мы в читательском клубе лучше вас понимаем.

— Ау вас есть читательский клуб?

— Мы собираемся вечерами по понедельникам.

— И читаете пособия по грамматике?

— Ваши, да. Мы обнаружили, что вы подчеркивали кое-какие предложения и оставляли заметки на полях.

Он поясняет, что члены читательского клуба методично исследовали книги, чтобы проанализировать предложения, которые отметила именно я.

— И вы нашли что-то стоящее?

— Мы обратили внимание, что заметки на полях не обязательно связаны с содержанием книги.

— А с чем же?

— С чем-то, о чем вы размышляли.

Хокун водит пальцем по строчкам в одной из книг.

— Вот здесь, например, вы подчеркнули словосочетание не умеющий говорить в статье об овладении речью детьми, а на полях написали: «Рождаются ли дети со словами в себе?»

Он откладывает книгу.

— Нам кажется, что мы лучше узнали вас.

— То есть?

Ну, почему вы решили покинуть Рейкьявик и переехать в наши края.

Он разглядывает меня.

— Некая пташка напела одному из членов читательского клуба, будто вы поскользнулись на коварном льду исландского языка в программе «Грамотная речь», что передают по государственному радио. И вас уволили…

Хокун вопросительно смотрит на меня.

Я поправляю его, что он путает меня с моей коллегой с факультета исландской филологии, которая вела ту программу.

— И ее, вообще-то, не уволили, она ушла в декретный отпуск, — добавляю я.

Я могла бы развить тему и сказать, что, пока моя коллега была в декрете, программу приостановили на это время.

— Кое-кто еще слышал сплетню о вашей любовной связи с неким преподавателем, правда, мнения о том, кто это был, разнятся. Однако известно, что человек семейный. Муж одной из тех, что посещают читательский клуб, работал с женщиной, которая замужем за шурином вашего бывшего коллеги с факультета. Городок у нас маленький, слухами полнится, — поясняет Хокун, передвигая книги на полке, чтобы освободить место для новых.

Я обращаю внимание на то, что над прилавком вместо изображения ангелов-хранителей другое полотно — орнаментальное изделие с красными буквами, вышитыми крестиком, на белом фоне: Ты там, а я — там.

Хокун следит за моим взглядом и улыбается:

— У Гердюр возникла идея вручную вышить все посвящения из ваших книг и продавать их. Нам даже пришлось завести лист ожидания для желающих их заполучить.

За разговорами Хокун успел опустошить коробку и отодвигает ее в сторону.

— Я лично вставляю полотна в рамы, ну, и вся прибыль, естественно, идет в Красный Крест.

Сообщаю ему, что привезла последнюю коробку с книгами, он кивает.

— Кстати, она уходит из банка.

— Гердюр?

— Поступила в университет на лингвистику и переселяется в Рейкьявик. — Пару мгновений Хокун молчит. — Она, вообще-то, приезжая.

— А я думала, что ее бабушка с дедушкой отсюда.

— Они, может, и отсюда, но она родилась не здесь. Ничего личного. Все с ней прекрасно общаются, но приезжая есть приезжая.

Хокун меняет тему разговора, и его лицо становится серьезнее: я чувствую, что он подгадывает момент, чтобы поведать мне очередную новость. И действительно — он сообщает мне, что дядя Даньеля собирается покинуть Исландию.

— И другой сантехник тоже, со всей семьей.

Даньель рассказывал мне, что друг его отца планирует переехать куда-нибудь, где климат помягче, но, когда я в последний раз расспрашивала его об этом, выяснилось, что водопроводчики вроде как перенесли переезд на неопределенный срок. Даньель даже не был уверен, действительно ли они намерены уехать. А теперь оказывается, что уже собрали чемоданы.