Вскормленная - Бродер Мелисса

Шкала секунду подумала и сообщила мне новости красными цифрами. Я набрала 13,5 фунта.

Меня прошибло холодным потом. Сошла с весов, снова на них встала. Все те же 13,5 фунта. Цифры были непререкаемые, уверенные, неколебимые.

Подошла к весам номер два – тоже цифровым. Эти были черные, подешевле первых, и мне они сразу понравились больше. Чуть приподняв ногу, я слегка к ним прикоснулась, давая показаниям выйти на ноль. Потом встала на них.

Но тут оказалось еще хуже: я набрала 14 фунтов!

– Что за нах? – спросила я вслух.

Сошла с них, подождала, пока цифры погаснут, и встала снова.

14,5 фунта!

Я встала на аналоговые весы. Колесо завертелось, заколебалось, решая мою судьбу. И сказало, что я потеряла 28 фунтов.

Я стала переходить с весов на весы в каком-то вальсе дисморфобии. 13,5 фунта. 14 фунтов. 13,5 фунта. 13,5 фунта. 14.5 фунта. 13.5 фунта. Какая-то женщина, раздумывающая над зеркальным столиком с фальшивой позолотой, посмотрела на меня странно. У нее в тележке лежал пылесос и сидел младенец. Я подумала про купоны, о которых говорила мать. У них срок истек.

Чего я ожидала от весов? Что они мне скажут, будто вся сожранная еда – пуф! – и исчезла? А ведь наука говорит, что так не бывает. Отныне начнется очень строгий режим: никаких завтраков, два белковых батончика на обед, а насчет ужина посмотрим. Может, опять придется прибегнуть к слабительным – или к диетическому травяному чаю, от которого больше срешь.

Я не знала теперь, как мне смотреть в глаза очередному дню, жить внутри собственного тела, быть сознательным существом. Хотелось только одного: спать, пока этот вес не уйдет. Сейчас пятница, значит, еще один рабочий день, а потом можно попытаться уик-энд проспать, разве что сочетать сон и фитнес в каком-то марше смерти. Заслужила. Я была сама себе противна.

По дороге на работу я давила на газ до упора, свои гнев и разочарование вымещая на машине. В переулках я виляла из стороны в сторону. Ну, врежусь, ну и что? Хотя бы сознание потеряю.

Я зависла в парковочном гараже, гуляя туда и обратно по пролетам, не желая никого в офисе видеть. И замечала время, пока ходила, стараясь потратить десять минут на упражнение. Хотелось, чтобы какой-нибудь грузовик вынырнул громадой из-за угла и стер меня с лица земли, вот прямо здесь, одним ударом, чтобы не пришлось этого чувствовать. И все это из-за набранных 13,5 фунта! Да если бы Мириам не перестала меня целовать, я бы вообще взвешиваться не пошла.

Хорошо, что между нами все кончилось сейчас, а не в каком-то неизвестном будущем, когда я вдруг проснулась бы и увидела, что раздулась как бочка, как надувной шар, вращающийся вокруг Земли, и мой разум тоже где-то там, уже не на этой планете, и не может отличить реальность от нереальности. Я же не хочу до такого доходить? Надо, значит, отрезать ее от себя прямо сейчас – и себя от себя тоже, от ошметков бедер, ляжек, рук и всего остального моего раздувающегося тела. Вытащив телефон, я погуглила «Как убить голема».

«В некоторых легендах у этого создания на лбу вырезано слово „эмет“. Оно означает „истина“. Чтобы убить голема, его создатель стирает в этом слове букву „э“, оставляя „мет“. А слово „мет“ значит „мертв“. Вот так умирает голем».

Странно, что так рядом друг с другом: истина и смерть.

Я вытащила на экран номер доктора Маджуб и написала:

«Мне необходимо вас видеть».

Глава сорок восьмая

На следующий день в кабинете Маджуб я заметила, что у нее новый слон: трехфутовая ржавого цвета проволочная статуя возле двери. Я была благодарна, что она согласилась принять меня в субботу, но сам факт, что она сумела так быстро найти окно в расписании, вызывал сомнения в ее квалификации – как обычно.

– Прошу прощения, Рэйчел, – сказала она, листая мою историю. – Я остатки терапевтической глины использовала на той неделе для проработки травмы с другим пациентом. Но ее, должно быть, достаточно легко заказать в интернете. Или, если вы хотите рассмотреть возможность учиться лепке…

– Без разницы, – перебила я. – Только вы должны знать, что ваш этот сеанс арт-терапии мне начисто разбил жизнь.

– Вы хотите поговорить о том, как и почему вы ощущаете, что это было… менее чем полезно?

– Не хочу.

Я не хотела давать ей удовлетворение от знания, насколько я себя распустила. Ведь она же именно этого хотела? Интересно, видела ли она это прямо на мне: 13,5 фунта халы, яичных рулетов, чолнта и лапши?

Мы молча смотрели друг на друга. Наконец я выложила:

– У меня отлично получилась работа с матерью, и сейчас получается! Я уже тридцать семь дней тотально держу границы.

Сообщения от матери прекратились полностью. Если так она пытается меня выкурить из норы, то это получается. Отсутствие контакта вызывает у меня желание с ней связаться куда более сильное, чем когда она каждый день о себе напоминала. А теперь мне страшно, что она от меня совсем отступилась. Все, чего я когда-либо хотела, это чтобы меня оставили в покое. А теперь мне хочется дотянуться и крикнуть: постой!

– Это чудесно, – отреагировала доктор Маджуб. – Я очень рада.

– Я знаю! Но вам пришлось на меня давить, давить с помощью всяких телесных переживаний. Я вам говорила, что мне и так достаточно хорошо. Что это вообще значит – достаточно хорошо? Есть какое-то плато этой хорошести, до которого надо добраться, и где, в общем, можно никогда ничего не менять? Потому что для меня это очень похоже на смерть!

– Видите ли…

– Для нас что, смерть – самое лучшее целевое состояние? Мне начинает казаться, что так и есть.

Я сошла с рельсов. Хотелось как следует с ней пособачиться. Но еще и любопытно было.

– Рэйчел, если вы намереваетесь причинить вред себе или кому-либо другому, закон обязывает меня об этом сообщить. Вы намереваетесь?

Я подумала, как мне хочется взять нож и вырезать себя из себя. Подумала, как молилась, чтобы меня грузовик сбил. Подумала о смерти, об истине и о том, что в некоторых языках они различаются всего одной буквой. И хотела ее спросить, знает ли она об этом.

– Нет, тут нормально. Не думаю я наносить вред ни себе, ни кому-либо другому. Глава сорок девятая

Когда я вечером подъехала к тротуару у своего дома, там на маленьком грязном газоне стояла Мириам. Я ей говорила, что живу в доме с облицовкой искусственного камня напротив «Доуфи бейгелз», одного из ее любимых магазинов бейглов, на той стороне Пайко. Вот не ожидала, что она тут материализуется.

– Привет? – спросила я через окно машины.

Она стояла, не улыбаясь, через плечо перекинута спортивная сумка. Подняла руку и помахала мне.

– Черт, – буркнула я, включила задний и припарковалась.

Она пришла за моими извинениями, что я не так себя вела?

Сейчас она смотрела в землю, будто там происходило что-то интересное. Я вышла из машины, направилась к Мириам и тут заметила, что она руки сцепила перед собой, и они дрожат. И это дрожь не сверхъестественного создания, а человека.

Отчего мне сразу стало очень неловко.

– Привет, – сказала я пересохшим ртом.

– Привет.

Она все так же не поднимала глаз.

– За бейглами приехала?

– Нет, – ответила она. – Я приехала… извиниться.

– Извиниться? – поразилась я. – Тебе-то за что извиняться?

– Потому что я не сказала тебе всей правды.

У меня легкие будто забыли, что им делать, дыхательные движения утратили автоматизм, и пришлось их обдумывать. Чтобы отвлечься от грозящего удушья, я придумала сюжет фильма. Мириам сейчас сознается, что мы живем в некоторой сюрреальной еврейской легенде. Рабби Йехуду-Ливо бен Бецалеля играет покойный двоюродный дед жены дяди Леви, актер еврейского идишского театра. И рабби, и Мириам посланы моими покойными дедом и бабкой, чтобы привить мне некоторую сионистскую гордость – с помощью ароматизированных сигарет, горячего чолнта и украдкой сорванных поцелуев. Я – Кэри Грант, а Мириам – Эва Мари Сейнт, медовая ловушка. То есть в нашем случае – молочно-медовая.