Барабанные палочки - Боссарт Алла

Каменецкий перекатил голову жены к себе на грудь.

— Буба, деточка, ну где ты будешь там жить? Квартира сдана, на даче еще холодно…

— Да хоть где… У Дюймовочки. У нее дом на Пречистинке, особняк…

— Вы не виделись двенадцать лет. Ты уверена, что…

— Уверена. И потом, заеду домой, проверю там все… Деньги возьму. А?

— Не знаю, Буба. Мне тоже мало радости смотреть, как тебя тут плющит. Почему только, не могу понять. Живем, как у Христа за пазухой…

Буба, навалившись на мужа, потянулась к тумбочке за сигаретой. Закурили.

— За пазухой? Да мы с тобой в худшие времена в Москве на еде не экономили. Только и слышу — нет денег, где деньги, денег нет!

— Слушай, если ты хочешь скандалить, то к твоему сведению, — Данила поднес к глазам часы, — сейчас четыре двенадцать.

— Типа портвейн? — Буба хихикнула.

— Коньяк.

— Если б ты не храпел, как бульдозер, я бы сейчас спала.

Этажом выше с жутким скрежетом опять поволокли куда-то шкаф.

Полежали, покурили. С минуту Бубу колотил тяжелый, до рвоты, приступ.

— Нинка, ну хрен ли ты куришь. Смотри, что с тобой творится.

— Со мной хуже творится. Мне не этого — другого воздуха не хватает.

Самой стало немного стыдно. Но тонкача Каменецкого неожиданно пробило.

— Ну… знаешь… Если уж такие вилы… Как говорит джипиэс — едьте. Давай… чего, в самом деле. Ну махнем еще полтыщонки — что я, не зарабатываю, в конце-то концов?

Буба приподнялась на локте, недоверчиво вгляделась — не издевается ли. Каменецкий, вытянув длинные губы трубочкой, пускал аккуратные кольца. Когда два, одно за другим, вплыли в третье и образовали тающие концентрические окружности, Данила самодовольно усмехнулся.

— Вот такой я человек.

С утра затарились в большом супермаркете — особенно квасным, или, проще говоря, хлебом, которого не купишь ни за какие деньги всю неделю Песаха. Попросить охранника вызвать такси было несложно: «Такси, бэвакаша», — и милая улыбка.

Пока Данила расплачивался, подгреб какой-то лысый в майке с отвисшими проймами:

— Живьешь или в гостьях?

(О ненавистное повсеместное ты.)

— Ну живу.

— А живьешь, говори по-человьечески! Монит, а не такси!

От кассы приближался Каменецкий с продуктовой телегой. Буба ослепительно улыбнулась.

— Слышь, чувак, а ты новую дорогу на хер знаешь?

Лысый открыл рот, задрал брови и растерянно почесал под мышкой.

— Вижу, что нет. Тогда иди по старой.

С билетом вкатились аккурат в акцию — три ближайших дня пасхальная 50-процентная скидка на «Эль Аль» по всем направлениям. Великодушный ответ евреев на ветхий Исход — летите, едьте, а хоть бы и ехайте и вы, гои, раз уж приспичило! Без вас веселее.

Оставалась проблема добраться до аэропорта: с вечера пятницы на три дня транспорт впадал в праздничный коллапс. Тут как раз позвали на пасхальный седер в хорошую тель-авивскую компанию — с ночевкой и можно с собакой. А из Назарета (вот именно) как раз туда, проездом через Лэв Гиват, направлялся один добрый человек и брался захватить Каменецкого, а для Бубы сделать крючок в Бен-Гурион.

Родная земля, как Гагарина, ждала Бубу в конце ковровой дорожки, приплясывая от нетерпения…

Дюймовочка не только самолично (в сопровождении двух громил) встретила Бубу в Домодедово. В конце марта в Москве стояли абсурдные морозы. Гуля сделала знак, и один из громил жестом фокусника выхватил откуда ни возьмись, встряхнул и на вытянутых руках подал Нине нереальной красоты, как бы подернутую пеплом, песцовую шубу в пол. Окутанная пепельным облаком Буба испытала новое, бесконечно женское чувство вседозволенности — просто потому, что — женщина… (Самой дорогой вещью в ее гардеробе за всю 56-летнюю жизнь были потрясающие очки-хамелеоны за 2000 шекелей, они же 500$, которые с боем выколотила из мужа в их скудной эмиграции.) Сапоги — графитовой кожи, на белой цигейке — держал другой громила, по сапогу в каждой, так же вытянутой руке, точно робот.

— Вот, блядь. Ни один мудак, нах, не скажет мне — такие, блядь, люди и без охраны. Да, мамочка?

— Господи… — из Бубиных глаз покатились слезы. — Помнишь… помнишь, что без каблука…

Того, что называют разрывом, с Дюймовочкой — единственной оставшейся в России и при этом не только выжившей, но и вырулившей — не было. Разнесла центробежная жизнь по разным орбитам, все как бы просто. Там — особняки, охранники, штат прислуги; здесь — двушка в Сокольниках да сруб c печкой в деревне Буяны. Там — ледяное вдовство, здесь — уют, гнездо, родной мужик в койке. Главное же — там, в бизнес-классе Гульнары Шестопал — неослабное напряжение огромного и опасного своей огромностью ДЕЛА. А здесь, в «экономке» Нины Бубенцовой — пестрая карусель домашней суеты, бабочка крылышками бяк-бяк.

— Про тебя, Гюльчатай, стихи есть, — сказал Данила на Женькиной годовщине (лет десять еще собирались):

Гуля тогда усмехнулась пионовым ртом:

— Про вас с Нинкой, мамочка, тоже есть стишок, блядь, — жили-были дед да Буба, ели кашу с молоком нах.

И как-то тихо, безо всяких осложнений растащило — как распределяет свое содержимое море — что-то вглубь, а что-то на берег, вместе с водорослями и ракушками. Однажды встретились на кладбище. Даже выпили водки. А после того, как на миллениум Бубе позвонили «по поручению госпожи Шестопал» — передать поздравление с Новым годом, веком и одновременно тысячелетием, и Буба ответила — передайте госпоже Шестопал, что ее поздравление не принято, — вот тогда все вроде как логически и закончилось.

— О, бляааать… — только и пропела басом Гуля в трубку, когда Буба — так, без особых надежд набрала старый номер. И вот — с шубой и сапогами, как Снежная Королева.

Морозный рассвет и хозяйскую жемчужную «бентли» встречала во дворе на Пречистенке живописная толпа оборванцев. С десяток бородатых огольцов и лысых (вариант — войлочно-косматых) девок в дреддах, пончо, дырявых джинсах и тулупах, в цветастых юбках, валенках на босу ногу и шлепанцах на толстый носок, в меховых безрукавках и длинных латаных свитерах, рассевшись вокруг мощного, врытого в землю стола под навесом, допивали какие-то обильные остатки. На Гульнару с Бубой внимания никто не обратил.

— Это кто?

— Да иждивенцы, блядь, мои паразиты, чтоб они нах сдохли, ебть! — приветливо отрекомендовала колонию Гуля.

В пресловутом двухэтажном особняке Гульнора занимала только второй этаж. На первом, надо отдать ей должное, жили четверо ее великовозрастных сыновей с дружками и подружками. Художники, музыканты, поэты, пророки и просто дармоеды. Архитекторы-погодки давно сменили профиль. Один восемь лет писал нескончаемый трактат о влиянии Большого стиля на либидо советского горожанина, другой клепал компьютерные мультфильмы сетевого значения. Все вольготно сидели на шее матери — включая и тех, кому матерью она отнюдь не приходилась.

Шли анфиладой комнат. Буба насчитала семь, а то и девять. Миновали короткий коридор, свернули налево, спустились на несколько ступенек и ступили в КУХНЮ. Такие КУХНИ (только так) Буба видела исключительно в зарубежном кино из жизни старой аристократии. Огромная плита с мощной вытяжкой посередине просторной, обшитой дубом хоромины. Никакого кафеля, никеля и прочей сиротской белиберды. Камень, дерево, медь. В глубокой нише — овальный ореховый стол на львиных лапах, на нем ваза — внимание — с сиренью! Март месяц. Накрыто на три персоны. Туманный датский фарфор — у Бубенцовых были когда-то такие чашки, вывезенные Нининым дедом из Копенгагена, где он служил в торгпредстве (недолгая отсидка по делу Внешторга уже в 50-х). Серебро, льняные салфетки. Неожиданно простые граненые рюмки-лафитники мутного стекла.