Вечный эскорт - Кругосветов Саша

Если получалось, что устремления Германа и путь, который он хотел выбрать, не совпадали с пониманием родителей их собственного пути, это воспринималось как подрыв основ мироздания, как неуважение к родителям, как предельная степень оскорбления, как забвение Германом его сыновних обязанностей, непонимание их преклонного возраста и состояния здоровья и так далее и тому подобное. Все эти декларации сопровождалось громкими поучениями и гневными ударами палкой в пол. Никто не обращал внимания на то, что у Германа должны быть личная жизнь, свои интересы… Но как только Герман уступал, на платформе вновь устанавливались порядок, тишина, можно сказать, мирное небо над головой.

Иные не хотят нести бремя ответственности за родителей и сбрасывают их в пропасть вместе с красивой плетеной или грубой дощатой платформой. «Чего тут мудрствовать? Дух святой и так не оставит бессмертную душу человеческую после того, как та покинет бренное тело». А может, «эти иные» так и не думают, когда скидывают в пропасть опостылевших стариков? Просто скидывают, и все.

Ничего подобного в мыслях Германа не было, но, когда появилась Лера, стали возникать конфликты. Герман, как правило, выбирал сторону стариков, но не по слабости характера, а просто ему было жаль своих угасающих родителей, которые когда-то дали ему жизнь и теперь на глазах превращались в капризных детей. «Было время, и они несли меня на плечах, на поясе, не знаю уж, как была устроена их платформа».

Ну а потом произошло то, что произошло, — Лера заболела, не могла больше обходиться без посторонней помощи. Сыну Леры, Андрею, было тогда пятнадцать. Почти взрослый вроде, а с другой стороны, еще школьник, за ним нужен глаз да глаз. Так получилось, что Андрюша постепенно стал перебираться к родителям своей матери, а Лера обосновалась на платформе. Герман не роптал.

Теперь за его спиной разыгрывались малозаметные конфликты и тихое противостояние жены с его родителями — но какие это были пустяки по сравнению с усилиями, необходимыми для того, чтобы каждый день поднимать платформу своих накопившихся обязанностей и идти дальше.

Путь непростой. Дождь, расплывающиеся глинистые склоны, осыпи, снегопады, пыль и иссушающая жара. Забудь, Герман, о своих стремлениях, забудь о полете, творчестве, идеалах. Твой кругозор ограничен платформой. Сверху. Никогда ты не увидишь того, что выше ее горизонта. Пока на тебе платформа.

Всему в жизни приходит конец, и когда-нибудь наступит освобождение. Герман знал об этом — придет время и судьба освободит его от ноши. Но, когда наступит тот день и час, сумеет ли он воспользоваться свободой? Не отравлен ли он навсегда, навечно, безвозвратно своим добровольным стоицизмом?

Один человек спал в степи, ночью ему в рот заползла змея. Она поселилась в его желудке и постоянно хотела есть. Человеку приходилось день и ночь работать, чтобы прокормить змею. И только одна мечта была в его жизни — освободиться от змеи. Но вот однажды, когда этот человек спал, змея покинула его. Человек проснулся и не знал, что ему делать со своей свободой, потому что умел только одно — день и ночь работать, чтобы прокормить змею.

Человек прямоходящий был создан для того, чтобы смотреть вперед и по сторонам. У него в свое время был выбор. Мог поднимать голову и видеть небо, ловить взглядом полет орла, бросать вызов далеким вершинам и оставаться в Эдеме. Или покинуть райский сад и, опустив голову, отдаться земным делам, стать homo faberом, человеком работающим. Мы с вами выбрали второе. Потому и сгибаемся в три погибели — моем полы, пашем землю, пишем буквы и цифры. Но полетим ли мы когда-нибудь?

Сумеет ли человек кардинально изменить свою жизнь, распрямиться и на деле стать человеком «по образу и подобию», обратиться к истокам, покаяться и вернуться к Отцу Небесному?

Часть 2

Ундины, кто они?

12

Осенью две тысячи восьмого года Герман участвовал в Московской книжной ярмарке на ВДНХ. Остановился недалеко, в гостинице Космос, когда-то шикарной по советским меркам, а теперь довольно посредственной, запущенной и даже, можно сказать, провинциальной.

«Какая разница, — подумал Герман. — С утра и до позднего вечера буду на выставке. В отеле — только переночевать. Зато совсем рядом».

Он созвонился с организаторами выставки из Центра Векшина, договорился, что на стенд его проведет некая Анастасия Штопорова. «Кажется, она в продюсерском центре занималась каким-то моим проектом», — подумал Герман. Когда у входа появилась и не задумываясь прямо к нему направилась высокая девушка с обворожительной улыбкой, до него дошло: «Настасья Филипповна собственной персоной».

— Здравствуйте, Герман Владимирович, — девушка подала ему руку. — Ана!

— Анна?

— Не Анна — Ана! — последовал жесткий ответ.

«Настасья Филипповна, ее характер». Сердце бьется — непонятно, отчего его сердце так стучит? Одета просто, без претензии — обычный свитер, банлонка, короткая курточка.

— Почему Ана? Может, Анастасия?

— Анастейша, лучше просто Ана. Пошли, пошли, все уже в сборе. Скоро начнутся презентации. Я слышала о вас. С вашей книгой работала Верочка Осенняя, ей все понравилось. Там почти нет редактуры, а читать интересно. Верочка — опытный редактор, она сказала, что у вас мощный бэкграунд.

— Не люблю на вы, — ответил Герман. — И по имени отчеству тоже не люблю, лучше на ты и по имени.

— Хорошо, договорились, — кивнула она.

Герман окунулся в суматоху выставки. Презентации, выступления авторов. «Надо бы послушать важных персон на главных стендах — вице-премьера, Диму Быкова, Марию Гáлину На маленьком стенде Векшина — более двадцати авторов. Их тоже не грех бы послушать — почему бы не поддержать нашего брата, товарища по перу, да и самому не почитать что-нибудь из собственной нетленки?»

Шум, шипение, штормовые удары накатывающихся со всех сторон звуковых волн, безостановочное напористое вещание с больших площадок. Вокруг всегда куча людей — посетителей, молодых авторов, просто знакомых. На стенд заглянул сам Степан Репнов, легенда российской фантастики, зашел не один — со свитой продюсеров и других известных мастеров русской словесности. Для гостей припасены спиртное различной крепости и закуски. Разливают шампанское. Официанты готовят бутерброды с красной икрой, с корейкой, режут салями. Посетителей атакуют молодые авторы и сценаристы, втискивают им свежеиспеченную типографскую продукцию. Незнакомый Герману поэт, маленький, с огромной шевелюрой, собрал вокруг себя иностранцев и детей, с пафосом декламировал стихи Маяковского, перекрикивая весь этот шум-гам: «Ночью хочется звон свой спрятать в мягкое, в женское…» В толпе шепнули (и Герман услышал): «От поэта с шевелюрой недавно ушла жена».

— Ну как, весело? — спросил кто-то Германа. В воздухе на мгновение повисла блистательная улыбка Аны и, не дожидаясь ответа, медленно растворилась.

Когда Герман читал вслух отрывки из своей книги, вокруг стоял жуткий грохот. Его выступлению внимал только Алик. Цукерман выслушал автора до конца и серьезно прокомментировал текст, сказав, что он «изрядно хороший, есть ряд нарушений логики, но это непринципиально».

На стенд несколько раз заглядывала администрация, говорила, что, по мнению организаторов соседних стендов, здесь слишком шумят плюс — распитие спиртных напитков. Векшин все это как-то смягчал, спускал на тормозах.

Ана в очередной раз вынырнула из толпы с какими-то бумагами и готова была вновь исчезнуть, но Герман успел поймать ее за руку: «Не убегай, может, ударим по кофе, как ты?» К ним присоединился Цукерман. Они нашли свободные полстолика. Герман направился к барной стойке, взял три кофе в пластиковых стаканчиках, сахар, ложечки. Два кофе поставил вместе с мелочью сдачи на картонное блюдце. Когда приподнял блюдце, оно согнулось, один стаканчик опрокинулся. Пришлось заплатить за кофе еще раз.