Возвращение - Катишонок Елена

А смысл разговора был прост, как промокашка, объяснила Ника: приходила Витина жена. На вопрос «зачем» она покрутила пальцем у виска:

— Ну ты даёшь, парень! Не «за чем», а «за кем». За Витей своим драгоценным.

— А мы — культурные?

— При чём тут?..

В темноте было легче рассказать о том, как Вовку бьёт ремнём отец, а ему, Алику, обещал оборвать уши. И что обзывал «культурными», будто это самое плохое.

Дядя Витя пропал не насовсем, он звонил по телефону. Мама снимала трубку и сразу бросала её. Несколько раз Алик видел его на улице и прятался в ближайший подъезд, иначе пришлось бы здороваться, как делают культурные люди. Вообще с этим словом он запутался — видел, как учитель физкультуры курил около кино с каким-то дяденькой, а потом громко харкнул в сугроб, и оба пошли не оглядываясь. Ника засмеялась, когда он рассказал, и добавила: «Учитель физкультурный а не культурный. Лучше за своим носом следи, а то придётся тоже… в сугроб».

Той зимой она ушла жить к тёте Поле — готовилась к экзаменам, обещала вернуться, но не вернулась никогда.

— Через пятьдесят с лишним лет можно спросить, почему, — произнёс вслух. — Обязательно спрошу.

Только что это изменит?

15

Аэропортовский автобус плавно подъехал к отелю. Некоторые лица были Нике уже знакомы. Негромко переговариваясь, у лифта стояли корпоративные молодцы. Пожилая женщина со свитером, обвязанным вокруг поясницы, подавила зевок, и лицо исказилось некрасивой гримасой. Семья с мальчиком лет семи и спящим малышом — он безвольно висел в нагрудной сумке отца — только что отошла от стойки. От усталости и напряжения (несколько рейсов из-за тумана перенесли на следующее утро) лица выглядели пепельно-серыми.

Номер встретил неподвижной тишиной. Эту безукоризненную нежилую чистоту мог нарушить кто угодно: молодая семья, спортсмен участник конференции, озабоченный опозданием. Вероника поставила сумку в угол, чтобы не задеть. Устало потянулась: спать, спать — не в аэропортовском кресле, когда голова падает на грудь, а в настоящей кровати, с одеялом и подушкой; однако сначала — в душ, смыть усталость.

Алик не отвечает на звонки, что понятно: рейс отложен, она предупредила.

Тёплая вода пузырилась ароматной лавандовой пеной. Отпускало долгое напряжение, тело расслаблялось, так бы и уснула в ванне. Завернулась в огромное толстое полотенце и пошла в комнату, по пути умилившись телефону, заботливо повешенному рядом с унитазом.

Безликость комнаты нарушилась: кресло с выгнутой спинкой куталось в Никину куртку, маленькая сумка рассматривала в зеркале своего двойника, большая гостеприимно распахнула молнию.

— Вот ещё, — пробурчала транзитная пассажирка Подгурская, — приручать надо стены, в которых живёшь, а не гостиницу.

После ванны необоримо потянуло в сон. Она поставила заряжаться телефон и компьютер и буквально вползла под одеяло. Возвращение в Европу; я почти дома.

В Городе первым делом приходила к старому дому. В этот раз они с Аликом придут вместе. Он уже ждёт её на углу: худой, в строгом костюме, с модно обритой головой, похожий одновременно на бармена и на делового парня, только без компьютерной сумки. Потянулся к ней: ну, здравствуй, сестрёнка, долго же ты собиралась, и потянул за руку. Название улицы поменялось, а дом остался прежним. Парадная дверь заперта. Мы пойдём через двор, улыбнулся брат. В коридоре было темно, ладонь липла к сыроватым тусклым перилам. Смотри, девятка всё так же болтается, засмеялся Алик. Он вытащил из кармана погнутый гвоздь и вставил в скважину. — Что ты делаешь, там ведь чужие люди живут! — И мы чужие, — брат уверенно распахнул дверь. — Я всегда ношу его с собой, — он поднял в руке гвоздь, — и мы всегда тут жили и будем жить. Заходи, там никого нет, — он отступил на шаг, — я пока Вовку проведаю.

Ника обернулась. Алик спускался по лестнице только выглядел иначе: сутулый обрюзгший старик, редкие седые волосы на затылке слежались от подушки, спину крест-накрест перечёркивали подтяжки. Перед ней чернел дверной проём. Брат не возвращался; в доме стояла плотная, неподвижная тишина. Не входя Ника тихонько закрыла дверь, однако девятка перекувыркнулась и повисла качающейся шестёркой. Алик, это квартира номер шесть, — закричала она, — шесть, слышишь?

…Всё-таки девять, если верить часам.

Европа, девять часов. Утра? Вечера?

Вечера, к счастью; в Нью-Йорке день. Она всегда быстро перестраивалась на европейское время, гораздо труднее давался обратный переход. Хотелось пить — и спать, только сердце колотилось, вот-вот вырвется.

В детстве после больницы Ника часто видела сны, которые не были даже снами — в них повторялась — и продолжалась — больница но с добавкой из лёгкого абсурда, требуемого законами жанра: например, на соседней кровати лежала медсестра и громко красиво пела. Проснувшись, она видела не медсестру, а братишку, мирно спящего в нескольких шагах от неё.

…Однажды вечером ей велели идти в больничный коридор. Мама пришла?.. В коридоре стояли другие ребята, каждый с одеялом в руках. Их повели по длинному сводчатому переходу, застеклённая дверь открылась в больничный двор, их повели в другой корпус. Кирпичная дорожка была занесена снегом, и у Ники несколько раз соскальзывали в снег огромные больничные тапки. Босые ноги ничего не чувствовали, выуженные тапки были холоднее снега. Мама не узнает её и закричит: «Что вы сделали с моей дочерью?», потому что Нике отрежут обмороженные ноги, как Алексею Маресьеву. «Сюда, — медсестра пропустила ребятишек, — а ты подожди». В новом коридоре было так же холодно, как снаружи, зато можно было держаться за стенку. Теперь мама точно придёт. Огромные тапки потемнели от тающего снега, ногам стало больно. Медсестра вернулась и привела Нику в какой-то тупичок с единственной кроватью: «Ложись», — и повернулась уйти. «Завтра моя мама придёт», — объявила Ника. «Не придёт, — отрезала та, — карантин, всех послеоперационных изолировали».

Кровать — окно — тумбочка. Теперь она ждала маму здесь. Обжиться помогла ночная синяя лампочка, свет её тёк из конца коридора. В тумбочке лежал пустой бумажный пакет с крошками, карандаш и… книга, обёрнутая в газету. Можно было сразу схватить и раскрыть, но Ника растягивала удовольствие, пытаясь отгадать: «Республика ШКИД»? «Кортик»? «Три мушкетёра»? Титульный лист объяснил: «Атлас железных дорог СССР».

От этой ли бессмысленной находки или из за промоченных ног, но на следующий день у неё поднялась температура. «Бокс», — объявила медсестра. Почему «бокс», удивилась Ника. В

горле царапало, словно там застряли опилки, но понять, кто кого в больнице лупит толстой кожаной перчаткой, не удалось. Началась скарлатина.

Мать уверяла, что сны — чушь и выдумки, надо меньше Беляева читать (которого сама с удовольствием читала). В противоположность ей тётя Поля к снам относилась уважительно и немного боязливо. «Как не стыдно, — смеялась мама, — не боишься, что в школе узнают?»

Боялась ли чего-нибудь тётя Поля, у которой «не было своей жизни», зато сама она была частью их семьи — кривоватой, шаткой, хромой? Раньше она часто навещала Вторую Вагонную улицу, потом стала приходить реже, но никогда не пропускала ни одного дня рождения, ни одного праздника, неизменно принося нелепые подарки, от которых мать поспешно избавлялась: отрез унылой коричневой материи («сшей платье, Лидуша, тебе пойдёт»), тяжёлая, как надгробие, мраморная пепельница, в тот же день свалившаяся со стола на ногу дарительнице, дюжина альпаковых ложечек кукольного размера… Мать улыбалась и благодарила; ложечки были яростно упиханы в необитаемый ящик буфета, где почернели и обуглились в забвении. Мать называла это «папуасским вкусом». И в то же время тётка дарила ей с Аликом чудесные книжки: «Разве можно жить без книг?» Её литературный вкус был безукоризненным.

«Моя сестра осталась старой девой и всю жизнь посвятила себя матери, мама больна», делилась мать с подругами. Те снисходительно переглядывались. Однажды Ника спросила тётку, какая болезнь у бабушки. Та смущённо пробормотала: «У неё по-женски». Вероника приняла как само собой разумеющееся, что если детей лечат от детских болезней, то женщин от женских. Общепринятое мнение, будто все дети пытливы и дотошны — прекраснодушное заблуждение: дети погружены в свой мир, он для них важнее, чем взрослая действительность, полная непонятных условностей. Есть, конечно, неугомонные почемучки, но ни Алик ни она сама к любознательным непоседам не принадлежали. Например, заполняя каждый год в школе нудную анкету, Ника не замечала, что её отчество Павловна не сообразуется с именем отца, коим значился Сергей Михайлец. Много воды утекло, прежде чем она задалась вопросом о невнятном диагнозе бабушки, умершей к тому времени — её не спасли ни лучшая медицина в мире, ни всесильные травы. Раньше полная, ловкая, подвижная, она похудела, стала съёживаться, затрачивая все силы на то, чтобы скрывать боль. Незадолго до конца она подолгу сидела в кресле, часто в нём и засыпая.