Вечный эскорт - Кругосветов Саша

— Мы теперь в Петербурге живем, Евочка. Как ты сюда попала?

— Дверцы клетки распахнулись, вот птичка и упорхнула куда глаза глядят. Сам-то как сюда попал? А-а-а, литература. Виктор Ерофеев, знаю, знаю такого. Альманах «Метрополь», «Жизнь с идиотом» — опера Шнитке… У меня всегда было подозрение, что ты немного пописываешь. Интеллигентные мальчики из хороших семей всегда стихи сочиняют. Ах, проза… Пиши, пиши — может, именно это как раз и есть самое твое. Только не рассчитывай на деньги и славу. Сегодня ты инженер, а станешь литератором — так и будешь всю жизнь убогой голытьбой. Давай-ка я тебя угощу. Всегда ты угощал — думаешь, я не помню, забыла? — теперь моя очередь, не отказывайся.

Мы проговорили до полуночи. Ева рассказала, что занимается тем же, чем и раньше. Но «работает» мало. У нее есть «спонсор», пожилой итальянец, и она ни в чем не нуждается. «Спонсор» оплачивает квартиру и одежду. Считает ее второй женой и появляется с ней на людях по средам и субботам.

Я рассмотрел ее лицо — складки от носа к губам никуда не делись, но лицо округлилось и посвежело — хороший климат и спокойная жизнь делали свое дело.

— Зачем же тогда тебе эта «работа»?

— Не хочу полностью зависеть от одного человека. Подрабатываю — будем считать, что на шпильки и сигареты. Не волнуйся — на улице не стою. У меня есть постоянные клиенты. Солидные мужчины в возрасте.

Неожиданно она сменила будничный тон на страстную декламацию:

Смотрел на нее и не мог поверить собственным глазам — она смеялась надо мной, дразнила, никогда еще я не видел Еву такой. Жрица любви. За края ее чаши — через распахнутые глаза, разведенные руки, в силу магии ее царственной осанки и ленивого грудного голоса, спускающегося как бы издалека, с небес, — выплескивалась такая женская мощь, перед которой невозможно было устоять; она была воплощением разящей и неотразимой Клеопатры. Можно представить, насколько она была ослепительно прекрасна в свои лучшие годы.

«Вся человеческая и мировая деятельность сводится к Эросу. Нет больше ни эстетики, ни этики — обе сводятся к эротике, и всякое дерзновение, рожденное Эросом, — свято» [33].

Кто только не подводил теоретическую базу для объяснения необходимости этой древней профессии. Если за работу платят, значит, она востребована.

— У меня было много любовников, тех, кого я действительно любила. Если бы не я, они не узнали бы, что такое страсть, что есть на свете счастье, никогда не испытали бы наслаждения.

Ева закурила. Принялась мне зачем-то объяснять, как раньше готовили храмовых жриц любви. Их по нескольку лет учили опытные гетеры, используя мужчин-рабов. К концу обучения женщины могли предложить посетителям на выбор десятки позиций. В Месопотамии практиковали ритуал «облизывания», в процессе которого несколько храмовых куртизанок языками доводили до экстаза юношу перед обрядом посвящения в воины. Во время ритуала мужчина ощущал связь со сверхъестественным, до такого состояния его могли довести только жрицы, владеющие в совершенстве искусством любви.

— Не понимаю, зачем ты об этом: о гетерах, о мужчинах-рабах? — удивился я.

— Многие хотели бы стать жрицами любви, мой дорогой, — пояснила Ева. — Вот только не каждой по силам раскрыться и превратиться в нежный редкостный цветок, в менаду, овладевшую искусством сладострастия.

— Где они, те, кто меня любил? — продолжала она. — Никто не вспомнит обо мне, когда меня не станет. Только ты. Но ты опоздал на двадцать лет и ничем мне не обязан. Если бы ты знал, как я была хороша и как умела любить. Все в прошлом, и ты никогда уже этого не узнаешь. Как плакал Сандро Церетели… Ты хоть знаешь, что был такой великий грузинский поэт Акакий Ростомович Церетели? Сандро — его сын, советский выдвиженец, дальний родственник Ильи Чавчавадзе, между прочим. Как он плакал, когда уезжал на дипломатическую работу в Америку: «Я женат, и в моем положении ну никак не могу бросить семью, а люблю я только тебя, буду помнить тебя всю свою несчастную, немолодую уже, вконец загубленную жизнь».

Я была в белой прозрачной рубашке, а Сандро стоял на коленях перед моей кроватью и рыдал, словно ребенок. Сколько партийных боссов и бравых военачальников стояло на коленях перед моей кроватью. Шелк, атлас и бархат неувядаемого, казалось бы, советского номенклатурного карнавала, сталинские высотки, представительские «Чайки», весь этот мир лакированного кино Герасимовых, Пырьевых, Орловых и Ладыниных… Карнавал сжимался словно «шагреневая кожа», он высох и истлел уже к моменту нашей с тобой первой встречи.

«Ева заслуживала лучшего, — подумал я и почему-то на мгновение представил себя дряхлым стариком с желтой вытянутой кожей и гнилыми зубами. — Ее несчастье в том, что она попала в среду пожилых и невежественных развратников, достигших уже сияющих вершин номенклатурного величия; каждый хотел жить как в модном западном фильме. В этой среде у нее не было других перспектив. Несмотря на ум и опыт, она знала только единственный вариант счастья, которым она торговала, разбрасывалась, которое дарила направо и налево всю свою долгую и печальную жизнь. Все остальное, что бы с ней ни происходило, о чем бы она ни думала, включая ее размышления и суждения об истории, культуре, литературе, иногда, кстати, довольно глубокие, оказывалось лишь случайным и несущественным дополнением к тому главному, что она по-настоящему ценила в жизни».

— Ты вспоминаешь о своем блестящем прошлом в советские времена, — вздохнул я. — Но все эти люди с советским воспитанием и дурным вкусом, со своими неумными сентенциями и адюльтерными вздохами теперь, наверное, глубокие старики. Долгая жизнь, ежедневное гниение и разложение живого тела, воспоминания и вздохи о жрице любви в прозрачной рубашке, рядом с которой они однажды почувствовали себя мужчинами, — зачем ты мне рассказываешь этот мыльный сериал?

— Удивительный человек, как в тебе это сочетается — душевная черствость, даже грубость и доброе, отзывчивое сердце? Пойми, Герман, то была совсем другая эпоха. Что сейчас кажется образчиком дурного вкуса — все эти «Кубанские казаки», «Свинарка и пастух», а тем более «Девять дней одного года», — тогда воспринималось иначе. Ты должен был сам догадаться об этом, милый.

Подошел метрдотель, изящный, как Миланский собор, извинился — mi scusi signore [34] — сказал, что бар закрывается, надо выключить свет и оставаться здесь нельзя.

Разговор с Евой показался мне забавным, захотелось еще поболтать, и я предложил подняться наверх.

— Номер большой, есть гостиная, в минибаре — вина, сделаю тебе кофе. Просто поговорим, если не торопишься, и без всяких поползновений.