Последний полет - Маиссе Андре

— Он прав. Остановитесь, — впервые заговорил немец по-французски. И продолжил по-испански. — Вы были великолепны. Но умирать следует мне, не Вам. Такие люди, как Вы не должны умирать.

— Пленный прав. Фашист не стоит того.

Антуан смотрит на них с почти беззаботной улыбкой, слегка ироничной, в коллеже она стоила ему столько строгих выговоров, эта улыбка шла из его далекого отрочества, потом исчезла со смертью Франсуа, чтобы появиться только этой ночью. Никто не успел ещё ничего понять, как он уже засунул ствол в рот и нажал на крючок.

Щелчок.

Он кладёт револьвер и смотрит на Хуана.

Тот смотрит на него с ужасом. Переводит взгляд на свой револьвер. Даже густое руно его ресниц не в силах остановить пот, стекающий с его лба. Попадая ему в глаза, пот словно хотел помешать ему выровнять четыре оставшиеся пули. Он вынимает большой бело-голубой клетчатый платок и вытирает им лицо, потом глаза. В его ряду четыре пули. В ряду иностранца только три. Его кошмар не закончился. Опять его очередь. В конце концов он берёт пулю, играет ею, зажав между большим и указательным пальцами. Берёт свой револьвер и замирает. Запах мочи распространяется по комнате.

— Чёрт! Берите этого сучьего сына. И убирайтесь все трое. Оставьте меня в покое! Забирайте немедленно Вашего мерзавца, Вашу немецкую сволочь!

Берни тут же поднимается, открывает свой нож и направляется освободить пленного от пут. Антуан собирает на столе три оставшиеся пули, кладёт их в карман вместе с револьвером.

— Динамит в машине.

— Ладно, ладно, убирайтесь. Педро, помоги им дотащить пленного до машины и принеси динамит. Карлос, пойди с ними. Если там нет динамита, убей всех троих.

Тем временем, ночь полностью вступила в свои права, сквозь темноту пробивался лишь лёгкий серебряный свет, покрывающий какой-то тайной стволы деревьев. Они подошли к машине. Опираясь на партизана, хромая, немецкий пилот старается из последних сил передвигаться быстрее. Каталонец открывает заднюю дверцу и толкает пленного на сиденье, на которое тот рухнул, стараясь, пересиливая боль, занести туда же свою раненую ногу.

Берни уже за рулем. Мотор заводится сразу. Он берёт мешок динамита и передаёт его второму партизану.

— Можешь проверить.

— Да, ладно. Я тебе доверяю, товарищ.

Фары машины разглядывают дорогу перед ними.

— Куда поедем? Вернёмся?

— Нельзя продолжать путь с пленным, можно снова нарваться на партизан. Попытаемся найти пост националистов, чтобы передать им пилота.

— Это всё равно, что броситься в пасть волку!

— У нас пленный. Знаешь, ты меня здорово напугал. С чего тебя потянуло на эти геройские игры?

Антуан смотрит на него с улыбкой, вынимает три пули из кармана, потом что-то ищет в рукаве и вытаскивает оттуда три других пули.

— Ну и негодяй! Как тебе удалось?

— Я всегда любил фокусы, с картами например. Это отличное средство дать передышку уму, улучшить концентрацию и контролировать спокойствие. Я тебе потом покажу.

— И ты ещё смел утверждать, что именно американцы всегда хитрят. А я-то принял тебя за сверхчеловека, за одного из этих могучих рыцарей старых времён, без колебаний приносящих в жертву свою жизнь ради спасения вдовы и сироты.

— Ну, речь не шла ни о вдове, ни о сироте.

— Что делает пленный?

— Сзади нет оружия?

— Нет, нечего бояться.

— Ты заметил, что этот Хуан принялся молиться, когда дело дошло до второй пули? Теперь он должен объяснить товарищам, что верит в Мадонну и во всех её святых!

— Следовательно, религия действительно опиум для народа. Она способна толкнуть на самые безрассудные поступки. Она лишает народ всякого критического подхода, суждения. Если подумать, то религия подменяет реакцию.

— Алкоголь тоже опиум для народа. Дайте им выпить, и они пойдут на фронт, ничего не боясь, не хватаясь за живот от страха. Алкоголь делает трусов храбрыми. Он фабрикует героев, а они бегут под пулями, презирая опасности, которые их затуманенный рассудок не в состоянии уже различать.

— А музыка? Разве она не опиум для народа? Что можно сказать об оркестре, который дефилирует строевым шагом? Об его ударниках, которые заставляют вибрировать сердца на улицах, приводят в восхищение гуляк?

— И впрямь, военные оркестры, чьи бронзовые громыхания не очень-то похожи на музыку, приводят в безумие всё население.

— А что ты чувствуешь, когда слушаешь третью часть 7‑й симфонии Бетховена, или финал 3‑ей симфонии Сен-Санса, когда орган соединяет свой монолог с кантиленами струнных? Не служит ли эта музыка наркотиком, заставляющим всё перевернуть, забыть или, наоборот, вспомнить? Пропаганда на радио также действует как наркотик, вызывая эмоции, направляя в нужном русле возмущение, сея разочарование и гнев там, где были лишь спокойствие, песня, мир.

— Уже римляне обнаружили, что игра была лучшим из наркотиков, чтобы оболванить народ.

— Амбиция — худший из наркотиков. Она сбивает с толку. Она кружит голову.

— Всё опиум. Хлеб — опиум для голодного желудка.

— Опиум народа лежит в самом народе, в его отказе существовать не только ради этого опиума, в отказе от поиска божественного ради лёгких удовольствий, в иллюзии вечности материального, тельца, которого хотят принести в жертву, чтобы потом поклоняться ему, как только золотой песок, что бросают в глаза верующим, окутает их вуалью обмана.

Дорога улучшилась. Местность стала почти ровной, частично каменистой. Пространство расширилось, крутизна смягчилась. Повороты стали более плавными. Они покинули горы и покатили в ночи по дороге, которая, казалось, вела в пустоту. Температура становилась более щадящей.

Они опустили стёкла на дверцах. Перед ними открылась большая долина, освещаемая время от времени короткими вспышками света. Слева побежала роща, постепенно показались две трубы завода, группа небольших домов, жмущихся к обочинам. Дорога обсажена вилообразными платанами. Впереди часть дороги загромождал комбайн, вынудивший их сбавить скорость. За ним увидели грузовик, препятствующий проезду. Пришлось тормозить, почти остановиться. Неожиданно две мощные фары ослепляют их. Предупредительный выстрел пулемёта напоминает о том, что они пересекают воюющую страну.

Два солдата-националиста в светлой форме африканских частей держат их под прицелом, а третий — осторожно приближается.

— Амиго, — кричит пилот и продолжает уже по-немецки, — 7‑й эскадрон бомбардировщиков. Был сбит, мне пришлось прыгать с парашютом. Они спасли меня.

— Медленно выходите из машины, руки вверх.

Они выходят.

— Он ранен. У него сломана нога, — говорит Антуан.

В темноте за ними звучит короткий приказ. Два других солдата бегут к раненому.

— Пройдите к фарам. Вы, большой, повернитесь в профиль. Так. Теперь лицом ко мне, оставайтесь в свете. Француз?

— Да.

— Что делаете в Испании? Куда направляетесь? — продолжает голос из темноты.

— Я пишу, я журналист. Мы должны вернуться в Мадрид.

— Вы журналист или писатель?

— И то, и другое, по обстоятельствам.

— Вам не удастся добраться до Мадрида по дороге. Один из моих солдат будет сопровождать Вас до аэродрома с приказом о реквизиции на Ваше имя. Там найдёте старую развалюху легендарных времён начала авиации. Вам передадут самолёт. Я их предупрежу. Вы с ним справитесь, это «Simoun».

— Но откуда Вам известно, что я могу пилотировать «Simoun»?

Офицер выходит из тени. Высокий, чудовищно худой. Кепи почти на макушке. Гимнастерка великовата. Четыре галуна марокканских вспомогательных войск.

— Я был в Порт-Джуби. Вы меня не знаете, но Вас там знают все, без Вас один из наших пилотов был бы замучен и убит солдатами Р’Гиба. Я отдаю долг. Уезжайте побыстрей.

Он снимает перчатку и протягивает ему руку.

— Спасибо.

— Удачи.

В комнатушке, где его положили, немецкий пилот спрашивает:

— Вы их знаете? Кто они?