Эдем - Олафсдоттир Аудур Ава

— Огонь распространился с ужасающей скоростью, и мы ничего не смогли предпринять, — говорит она, сбрасывает скорость и опускает окно, чтобы я смогла обозреть следы разрушений и почувствовать запах горелой древесины. Еще она рассказывает мне, как жители деревень по обе стороны границы объединили усилия, чтобы спасти самый старый дуб в лесу, обмотав его ствол противопожарной пленкой.

— Говорят, что ему четыреста лет, — поясняет она, и я слежу за ее рукой, указывающей в глубь выгоревшего леса, где высится «могучий старец».

Когда мы въезжаем в деревню, бросается в глаза, что некоторые дома на ее краю тоже пострадали от огня, и сопровождающая рассказывает мне, что есть намерение обезлесить территорию, прилегающую к деревне, поскольку пожары, судя по всему, повторятся и в следующем году. Трудно сказать, таится ли какая-то жизнь за закрытыми дверями и запертыми оконными створками. Женщина, которой приходится проявлять недюжинную сноровку, ведя машину по узеньким улочкам, объясняет, что начальная школа и большая часть магазинов, за исключением продовольственного, уже не первый год как закрылись.

Мужчина за стойкой ресепшен протягивает мне ключ от номера и сообщает, что пансион открылся специально для участников симпозиума и что отопление в номерах включили накануне.

— Добро пожаловать. Ваш номер — семь.

Не считая узкого круга лингвистов, которые являются либо представителями исчезающих языков, либо специалистами по вымершим языкам, на симпозиумах крайне мало участников из местных. Обычно я отношусь к самому молодому крылу, но за время пандемии некоторые из наиболее пожилых ученых отошли отдел (два известных лингвиста скончались: один — специалист в области сравнительной грамматики, второй — в области морфологии и анализа речи), так что группа несколько обновилась. Самые изолированные языковые регионы своих представителей не присылают, но среди участников симпозиума постоянно возникает некоторая напряженность вокруг того, кто прибыл из самого малонаселенного языкового региона. Когда у моего коллеги из Университета Фарерских островов не получается приехать (что в данном случае не так), со всей вероятностью это именно я. Но если учитывать официальные языки ста девяноста трех государств, входящих в ООН, то я говорю на национальном языке, на котором говорит наименьшее число людей в мире.

Солдаты и врачи рождаются каждый день, но не поэты и не лингвисты, — слышу я слова одного из организаторов симпозиума, которые она произносит в приветственной речи во время приема в лобби пансиона. На фуршете предлагаются напитки и закуски, включая местные деликатесы, среди которых копченая и вареная свиная лопатка (народных танцев нам на этот раз не показывают, хотя раньше такое случалось). Не совсем справедливо утверждать, что специалисты в узких областях языкознания асоциальны и испытывают трудности в отношениях с окружающими, если только они не в стельку пьяны (как однажды заявил один из моих университетских коллег), однако на коктейльных вечеринках люди общаются в основном с теми, кто принадлежит к их же языковой семье. А это значит, что моим собеседником оказывается фарерский лингвист. Фарерцы не говорят television и helikopter [4], как датчане, а идут по тому же пути, что исландцы, создавая собственные неологизмы, и используют tyrla и sjónvarp [5]. Поскольку представитель Гренландии говорит на полисинтетическом языке, а не на флективном, к нашей языковой семье он не принадлежит. Несмотря на то что я понимаю по-фарерски лишь каждое третье слово, нам, островитянам, все же удается подискутировать о причинах почти полного выхода из употребления сослагательного наклонения в фарерском языке, что как раз является темой доклада моего соседа по бурному морю на завтрашнем заседании.

Мое осознание корневых систем и любви

Выложенный плиткой пол в номере семь ледяной, но постельное белье чистое и идеально выглаженное, и, улегшись в постель по окончании первого дня симпозиума, я умозрительно возвращаюсь к поездке через выжженный лес. Это навевает мысли о том, насколько тесно связан духовный мир поэтов, родившихся в землях, где деревьям четыреста лет, с прогулками по лесным тропинкам. В отличие от исландских поэтов, которые сочиняют стихи о дриадах, время от времени об иван-чае, что расцветает посреди черных песков, или о вереске, ползущем наравне с землей и вспыхивающем всеми оттенками осени, переводные авторы (и это я говорю как литературный редактор рукописей, который сотрудничает с двумя издательствами) прислушиваются к шелесту в кронах деревьев, что тянутся на десятки метров к небесам, в тени густых кущей созерцают блики света, танцующие в листве, или останавливаются на затененных прогалинах и вслушиваются в шорох прозрачных листьев, пишут о ветвях, что вьются косами, и о небе, что стекает по древесным венам до самого дерна, а потом сбиваются с пути в темной чаще. Если я думаю о Лорке, любимом поэте моей мамы, то картину дополняют апельсиновые деревья и цитрусовые. Она репетировала роль Аделы, младшей дочери Бернарды в «Доме Бернарды Альбы», когда познакомилась с папой, и тридцать лет спустя, когда пьесу вновь поставили на сцене Национального театра, сыграла в ней саму Бернарду.

Отсюда и мое имя. От испанского поэта.

— Я согласился на Альбу, но не на Бернарду, — то и дело ударяется в воспоминания папа, а я отвечаю, мол, помню-помню, папа, ты уже об этом рассказывал.

Если подумать, мимо моего внимания не прошел тот факт, что деревьев резко стало больше в рукописях, которые я правила в последнее время, что наверняка можно посчитать любопытной склонностью у писателей, выросших на острове, практически лишенном деревьев. А если еще поразмышлять, обнаруживается, что именно та часть дерева, что находится под землей, то есть корни и корневые системы или даже переплетение корневых систем, и является определяющей темой у молодых авторов (настолько, что можно даже говорить о смене поколений). Мне приходит на ум рукопись «Моего осознания корневых систем и любви» — первого романа молодого писателя, которого признали многообещающим за его сборник рассказов «Ключ от комода Коперника» (в комментарии я указала на то, что Коперник родился в пятнадцатом веке, в то время как первый комод был изготовлен только в конце семнадцатого, однако издатель сказал, что это неважно). Речь в романе шла о лесе, который рос на границе между двумя странами, и о корнях деревьев, которые расползались по обе стороны и говорили между собой, посылая друг другу электрические импульсы. Во время чтения во мне поднял голову языковед, и я задалась вопросом, говорили ли разные виды деревьев на разных языках, и если да, требовался ли им переводчик, который передавал бы сообщения от одного другому. В этой связи мне в голову приходит и интервью одного орнитолога; оно привлекло мое внимание, поскольку специалист утверждал, что птицы щебечут с разными акцентами в зависимости от того, в каких краях обитают. Дома на рабочем столе у меня также лежит черновик романа (правда, никак не могу дочитать его) об одном ученом, который борется с большими проблемами в личной жизни и одновременно работает над картой-схемой сложной грибной сети, что простирается на много километров под землей. Книга так и называется — «Сеть», и, как объясняет писатель, связанные с корнями растений и деревьев грибы всасывают углерод и выделяют питательные вещества, что делает их чрезвычайно важными для окружающей среды. В романе грибы переживают трудные времена из-за загрязнения и нехватки воды. Каждому дереву необходимо найти свой гриб — это предложение из рукописи засело у меня в голове вместе с названием главы «Будущее — под землей». Все происходит под землей, а мы об этом ничего не знаем — такие слова произносит мать главного героя в той главе.

В дверь стучат, и я подозреваю, что это прибывший на симпозиум новичок, специалист в области фонологии туземных языков. Он одного возраста со мной и по собственной инициативе угостил меня парой бокальчиков на приеме в лобби. Я также заметила, что он взял меня на мушку, пока читал свой доклад, а я сидела в первом ряду полупустого зала. Улыбнувшись мне, он сказал: сегодня кто-то говорит на каком-то языке, что любит или хочет есть, а завтра на нем уже никто не говорит.