Барабанные палочки - Боссарт Алла

Отпировав положенное в финской спальне, по обыкновению слегка гордясь собой и простодушно принимая неконтролируемые реакции жены за восторг, — коллега доложил:

— Путевки дали на июль, нам десять процентов, пацанам за пятьдесят. Горбунов уходит на пенсию. Белье получил.

— Звонили?

— А, джан, насчет маминой квартиры: согласны на доплату.

— Скажите пожалуйста, они согласны! Да кто бы с ними без доплаты стал разговаривать! Странный народ, ей-богу…

— Ну, мама, много раз. Много-много… Зачем, говорю, звонишь, утром уже говорили! Нет, звонит, а потом обижается. Старенькая, слушай! Ничего не помнит. Я говорю: мама-джан, будешь жить с нами. Нет, говорит, зачем с вами, у меня дом в Дилижане, совсем, слушай, не соображает! Какой Дилижан? Что говорит?

— В Дилижане хорошо… — Татьяна зевнула. — Что-нибудь еще?

— Еще? Да, сегодня, как раз перед моим уходом — Касталевский что ли… нет, как его… в общем, из Москвы какой-то, на «К».

Татьяна рефлекторно погладила мужа по животу.

— На «К» из Москвы? — она пожала плечами. — Чего хотел?

— Спрашивал, нельзя ли тебе заказать субмарину.

Коллега исполнил вдоль позвоночника жены то, что у пианистов называется «глиссандо», утвердился и повторил набег.

Выходя из ЦДЛ, Кастальский закурил и не успел избежать встречи с Лианой Пачкория, грузинской поэтессой (из мингрельских князей), чьи тексты он пару раз неосторожно перевел. Подстрочники были выполнены самой Лианой и выглядели, как сочинения отличницы. «В нашем дворе, — писала Лиана, — растет гранатовое деревце, и его лепестки, словно брызги вина, падают на землю. Соседки будят меня по утрам веселыми криками с балконов, а маленький мальчик Ираклий, похожий на ангела, с улыбкой смотрит в мое окно…» Кастальский тогда, как и сейчас, закурил и, с ненавистью зажав сигарету в зубах, кривясь от дыма и круглых букв, злобно отстукал: «Там осыпается гранат, кричат соседки, словно цапли, там на горшке сидит Ираклий, и ангелы тот двор хранят». Лиана пыталась возражать против горшка, но стихотворение вошло в худлитовскую антологию грузинской поэзии, и благодарная княжна на две недели забурилась с Кастальским в люкс Дома творчества на Пицунде, где потрясла неприхотливого Евгения сенсационным темпераментом, а в перерывах, словно скинувшая камуфляж царевна-лягушка, выпускала из рукавов все многоцветье высокогорной кухни.

С тех пор Кастальский старался избегать переперченной Лианы. На ее частые междугородние звонки отвечал без запинки и вариаций: «Солнышко, ты поймала меня в дверях! Опаздываю на самолет, родная, прости!»

Лиана обрушилась на Кастальского, как барс. Он выронил сигарету и закричал: «Солнышко! Боже, как я рад! Черт побери, вот жалость-то: времени ни секунды! Через час — поезд!»

Лиана сконцентрировалась и, как лассо, метнула петли своего имени, цепко обвив Кастальского. Он явственно уловил глухой рокот каннибальских тамтамов.

Через полчаса, сидя, а если честно, — лежа в номере гостиницы грузинского постпредства на улице Палиашвили, чья великая тень, казалось, вдохновляла Лиану на истинно оперную феерию любви, спеленутый до состояния полной капитуляции, — Евгений настаивал, что провожать его не стоит, тем более что билета у него еще нет, и не известно, не застрянет ли он на вокзале. Гордость не позволила Кастальскому уйти, как говорится, по-английски, пока княжна плескалась в душе.

Короче, вместо того чтобы, согласно мечте, вынуть из холодильника бутылку пива, окружить себя уютом в виде стакана, пачки сигарет, бутерброда с бужениной и телефона; включить телевизор и с трепетным томлением следить за траекторией мяча, изысканной и точной, как на чертежах Леонардо да Винчи; вместо тепла и покоя, дивана и релаксации, вместо космоса настольной лампы и ночного стрекота пишущей машинки; и полной пепельницы, и пустого стакана; вместо счастливого вечера, о котором суетный Кастальский мечтает каждое утро, к закату сворачивая своей мечте цыплячью шею и швыряя ее под колеса обстоятельств, — он и на этот раз мчался в компании совсем не нужной ему страстной женщины по сырой, стылой, облетевшей Москве в той последней стадии безнадежной убогости, какая настигает город в одиннадцать вечера в ноябре, и туповато производил в уме подсчеты (к которым приглашала табличка рядом с портретом таксиста Кухаренкова Анатолия Фомича), не в силах постичь, что означает требование привести трехпроцентный коэффициент в десятикратное соответствие с показаниями счетчика.

Тьмы и тьмы у касс обнадежили Кастальского: не жди, мол, солнышко. Однако аккуратный, как сейф, паренек притерся к нему прочным плечом и дружески шепнул: «До Питера надо?»

— Да-да! — неожиданно обрадовался Кастальский. — То есть нет… То есть я хочу сказать… — он окончательно растерялся под перекрестными взглядами барыги и княжны.

— На «Стрелу», СВ, — тихо соблазнял тот.

— Сколько? — спросила деловая княжна.

— Полторы.

— Полторы чего? — недопонял Кастальский.

Парень усмехнулся:

— Гляди, командир. Дешевле не возьмешь.

При грузинке торговаться было немыслимо. Кастальский, ощутив вдруг ватное безволие, как во сне, сунул парню тысячу и еще 450 полусотками. Лиана, восторженно щебеча, приняла участие в сделке. От бредовости происходящего темнело в глазах. Их буквально заволакивало тошнотной пеленой. В купе Лиана сорвала еще пару поцелуев. Красный бархатный бант, стягивающий волосы в пышный хвост, делал ее похожей на пони с низким крупом. На миг Жене представилось, что она едет с ним. Он едва не потерял сознание.

Кастальский пронзал ночь в северо-западном направлении. Ему хотелось плакать. До спазмов жалко было полутора тысяч. Колеса строчили, как время. Время уходило безвозвратно. Без-воз-врат-но! — вдруг остро осознал Кастальский, ощутив эту непоправимость почти физически. Время прошивало его, как Александра Матросова. Надвигалось сорокапятилетие. За сорок пять лет Евгений не научился владеть ситуацией. Волны обстоятельств, и даже не крутые океанские, а вполне пошлая рябь от проходящего катера, язычки скромного прибоя — увлекали его, тянули на глубину, слизывали, как цинично брошенный на ночном пляже презерватив. Он всегда шел, трусил своей волчьей трусцой, чуть забирая вбок, — куда звали, даже не слишком настойчиво; не отказался ни от одной, самой завалящей, связишки ради любви, работы или, допустим, заработка. А также — ни от одного, самого ничтожного, заработка ради мучительной благодати в космосе настольной лампы…

Где-то подрастала дочка. И не где-то, а достоверно известно где: в определенном городе Бостоне, куда он побоялся ехать десять лет назад, нетерпеливо дав развод и согласие на выезд своей решительной и толковой жене. Та сразу задышала легко и свободно и, согласно эмигрантской фене, «вписалась», пробившись с годами в крупные галерейные дилеры, воротилы арт-бизнеса: пила кровь из русских художников. Женя видел ее пару лет назад, побывав, наконец, в Америке по приглашению мелкого университета в составе группы писателей-нонконформистов. (Нонконформистами в кругах наивной американской профессуры слыли все, кто не печатался в Советском Союзе в праздные годы застоя. Кабы не трогательная трактовка российских процессов в линейных мозгах Микки-Мауса, хрен бы, конечно, Кастальскому, задрав голову, отразиться в агатовых гранях Эмпайр-билдинга.)

Экс-жена приняла его в соразмерном трехэтажном жилище (считая подземный гараж), предварительно заехав за ним в Нью-Йорк на длинном «форде»-кабриолете цвета топленых сливок. В недорогом красном «рэббите» ждала у поворота на Эктон шестнадцатилетняя Даша. Даша оказалась смугла и крепко сбита, похожа на мать. Из дыр в застиранных джинсах сияли бронзовые колени. Она сверкнула зубами: «Хай, гайз!» — и покатила впереди.

Регина — Реджина, разумеется, — говорила с дочерью — с его дочерью! — по-английски. «Юджин, — спрашивала Даша дома, — как ты доволен Америка?» — «Не хочешь назвать меня папой?» — поинтересовался Кастальский. «Йе, па, — покладисто улыбнулась Даша. — Какой гадость ты smoke? What about… ээ… травка, о’кей?» Марихуана Евгению не понравилась. Дерет горло, как махорка, да и все. И как-то паскудно сдвигает перспективу. Конопля, одно слово. Регина много говорила о годовом доходе, об аренде дома и скучно ругала матом двух художников, которые ушли от нее к Нахамкину. Ее муж Кен, консультант строительной фирмы, выпил с Кастальским ложку виски, захмелел, широко улыбнулся и в девять пи эм ушел в спальню.