Последний полет - Маиссе Андре

— Чертовски неприятно, — вздыхает Антуан, — они явно на высоте положения. При нынешней ситуации нашей армии просто необходимо рисковать.

Впрочем, кому это необходимо? Кто он, этот незнакомец, никогда не снимающий маску, претендующий на знание всего и отдающий нелепые приказы, понимающий их абсурдность, но всё же отдающий их, ибо такова война, ведь нужно её кормить, содержать, подносить ей все новые жертвы. К чему военные министры, если бы вдруг исчезли войны? Войны должны быть, чтобы существовали армии и чтобы президенты оставались верховными главнокомандующими чего-то там.

Идёт дождь. По его кокпиту стекают сотни маленьких ручейков, они мчатся по выпуклым стеклам, рисуя ангельскую шевелюру. Под давлением воздуха вода просачивается через стыки, образуя крошечные фонтаны, бьющие по бокам коллиматора, наконец, они образуют два больших пятна на штанинах его комбинезона. Через водяную муть он не столько видит, сколько догадывается о приближающейся массе деревьев. Неожиданно небо как бы раздвигается перед ним, чтобы пропустить светящийся поток, сумевший проникнуть в хаос водного вертепа, который он хотел избежать. Крыша собора замаскирована укороченными сводами радуги. Пар скрывает контуры пейзажа и прячет ловушки. Каждое нажатие на педаль ножного управления, чтобы уйти от водяных потоков, немного сбивает его. Вскоре он окончательно потерял ориентировку. Стрелки компаса медленно вращаются в коробке, смешивая север с югом, восток с закатом. Поле колышет свои коротко скошенные травы, неожиданно на горизонте возникает нескончаемая гряда продолговатых холмов, освещённых мрачным светом разорванного в клочья неба. Дороги переплетаются самым тайным образом, пересекаются и уводят его к одинокому дому, из которого, чудится ему, через открытую дверь исходит тёплый дымок очага. Теперь в этом вражеском пространстве его охватывает страх одиночества. Всё вокруг кажется враждебным. Самолёт проваливается в гигантский лабиринт облаков, ползущих в небо на головокружительную высоту. Под ним расщелины разрывают серую вату облаков. Вокруг пасти каньонов, старающихся уловить его. Гораздо выше свод, освещённый рассеянным светом, протягивает ему руку. Тень его самолёта вырисовывается на фоне ослепительных снежных стен, способных раздавить его. На этом облачном фоне его самолёт должен выделяться откровенно и насмешливо, как настоящий вызов немецким истребителям.

Антуан продолжил выполнение задания. Он ощущал себя в тёмной мастерской изготовителя черепиц с одним окном, выходившим на глухую стену, поэтому свет там был включён постоянно, даже в полдень в середине августа. Он принялся избавляться от лохмотьев, подобно экзотической птице, с тем, чтобы снова контролировать компас, отрегулировать ход пропеллера, следить за температурой масла, контролировать уровень горючего, то есть ценить все эти замечательные моменты существования, подобно тому, как красивым почерком выписывал в школьной тетрадке кружочки и буквы обыденной жизни.

Всему предстояло измениться, но стоило ли настаивать на прошлом ради того, чтобы сделать новое частью своего будущего?

В 1781 году в Йорктауне и в Чесапикском заливе добровольцы Лафайета, 5500 солдат Рошамбо, моряки Грасса, поддержанные несколькими тысячами повстанцев, среди которых было много франко-индийских метисов, обеспечили победу свободы в Америке, благодаря которой несколько лет спустя во Франции был сметён королевский режим, просуществовавший девять столетий. В 1914 году русские крестьяне приняли на себя первые валы наступавшей германской армии и позволили Франции избежать разгрома. Зато царская империя в результате этого погибла. И снова судьба мира была в опасности; теперь именно Франции предстояло запустить первую волну либо уйти в небытие, исчезнуть, как печально выразился поэт, напомнивший о том, что и цивилизации смертны.

Что осталось бы от Франции, его Франции после этого разрушительного для цивилизации конфликта? Его страна сохранила бы от начала своей истории, от своего наследства, от своей души всего лишь несколько костюмов, два или три сыра, возможно, язык. Французам пришлось бы забыть о своём искусстве обрабатывать землю, работать, учиться. От некогда гордого народа осталась бы кучка тёмных подёнщиков, ведомых занудными и тщеславными недоумками. Сын Персея, наследник последнего короля Македонии, в венах которого текла голубая кровь Александра Великого, закончил жизнь судебным секретарем в Альбе. За два с лишним века, следуя от одного отречения к другому, последовательно сменявшие друг друга правительства Франции вели свой народ к пропасти. Достаточно было простого толчка, чтобы низвергнуть его туда и обречь на исчезновение, как это случилось ранее со многими мирами. Малограмотные политиканы уже исключили свою страну из нового мира, в котором род человеческий начинал заново дышать, из того нового мира, который когда-то начинали строить его предки. Те же правители, которые проповедовали несовместимость религиозных идей со счастьем и достоинством человека, требовали от молодежи, чтобы она чтила новые катехизисы республиканской мистики, путая свободу со вседозволенностью, равенство с уравниловкой, братство с сожительством, солидарность с нищенством, гражданскую позицию с популизмом, выборы с плебисцитом, пытаясь осуществить бесполезные акции, лишь бы сообщения генерального штаба никогда не признавались в том, что и сообщать-то было нечего, ну если только о смерти какого-нибудь праведника во фронтовых окопах, обращённых на запад.

Как было бы приятно, если бы все приборы в мире вдруг испортились, все сразу. Тогда ему осталось бы лишь ожидать, уютно растянувшись в прохладной тени сосны, пока мир вновь оживёт и отправится в путь. Впрочем, это было бы совсем не похоже на угрюмую подавленность во времена исхода после поражения, когда уже не было надежд, но всё равно приходилось выполнять домашние задания, хотя директор школы сбежал с медсестрой, хозяйственник — с кассой, учителя попрятались по подвалам, ожидая, пока администрация не даст указаний.

Впрочем, не дело администрации решать проблемы, её задача — устанавливать правила и наказывать тех, кто их не выполняет. Администрация никогда не создает ценности, она присваивает богатства, произведённые её подданными. Подобно Корносу, она пожирает собственных детей и утоляет жажду их кровью. Администрация не знает, что делать, когда внезапно приходит поражение, ведь президент говорил лишь о победе, во всех заявлениях министров говорилось лишь о победе, да и планы генштаба предусматривали только победу. Беспомощная, трясясь в эпилепсии, администрация бесконечно твердила одно и тоже, привычное, отправляя в небо самолёты-разведчики, которые могли лишь подтвердить степень её некомпетентности. Впрочем, вопрос не в этом. Главное для неё заключалось в том, чтобы предусмотренные разведывательные полёты совершались, как этого требовали правила, чтобы планы их предусматривали, чтобы генштаб приказывал их совершать, чтобы министр издавал соответствующие распоряжения, а президент повелевал это делать. А в это же время волны апокалипсиса уносили с собой высохшие на солнце простыни, в складках которых притаились пакетики с лавандой, шкафы, из которых вынули оловянные кувшинчики, фаянсовые тарелки, детские коляски, обручи-серсо, свадебное платье бабушки, кухонную посуду, вольтеровские кресла — словом, всё барахло конца света, увозимое, уносимое, перевозимое на всём, подо что можно было подставить колёса, и всё это в обстановке всеобщего хаоса.

Антуану довелось встречать этих несчастных, бродящих по всей Франции. Он пережил с ними чёрные часы этого немыслимого разброда. Иногда их объезжала машина какого-нибудь министра в бегах, шокированного тем, что ему приходилось смешиваться с этим сбродом. «Чем заняты эти люди на дороге? — восклицала некая дамочка известной профессии, притулившаяся к представителю уже не существовавшего государства. — Пусть расступятся и дадут нам проехать! Дорогой, посмотрите на этих дерущихся людей! Почему они не на фронте? Вы должны издать новый закон, чтобы положить конец этим беспорядкам», — хихикала любовница на ухо своему покровителю.