Шаровая молния - Ерофеев Виктор Владимирович

1993 год

Учение ЁПС

Завяжите мне глаза и дайте стакан белого сладкого портвейна с квашеной капустой. И — диссидентский поцелуй в придачу. И я сразу все вспомню. Голую лампочку над головой. Красивые пятна истерики. Всю историю группы ЁПС. От начала до конца. Как будто это было вчера. После выступлений в Москве нас поили водкой, а в Питере давали портвейн с квашеной капустой. Мы с Сорокиным не отказывались и от других предложений. Питерские коммуналки бездонны. А Пригов, как известно, пил всегда только пиво.

В жестком купе «Москва — Ленинград» чайные ложки дробно дрожат в пустых стаканах, трясущихся в подстаканниках. За окном снег быстро летит слева направо. На мужчинах синие лица по ночному заказу Министерства путей сообщения. Спертый воздух не сулит сладких снов. Одно синее лицо неисправимо ангелоподобно. Оскал и череп второго мужчины — хтонические. Третье лицо, лежащее на моих поднятых коленях, как ни странно, мое.

Еще не настало время рассказать всю правду о мистической деятельности ЁПС (Ерофеев — Пригов — Сорокин), да скорее всего оно никогда не придет. Слишком много людей, завязанных в этой истории, еще живы и по понятным причинам предпочитают молчать. Покойникам тоже не нужно излишнее красноречие. Лучше всего отослать читателя к текстам, впервые собранным в этой книге вместе, — пусть он сам ломает голову над тем, что же собственно произошло. Тексты важнее всяких признаний. Если читатель не дурак, что-то ему станет ясно. Проверьте себя на предмет собственной сообразительности.

— Вы как будто неживые, — подумав, медленно сказал я.

Мои попутчики как-то нехорошо хмыкнули.

— Ну, наконец-то, — одобрительно сказал первый.

— Дошло, — кивнул второй.

— Что, правда, что ли? — вяло встрепенулся я.

— Если и неправда, то какая в сущности разница? — наутро сказал Хтоник. Мы ели, небритые, пончики в подвальной чайной на Литейном проспекте.

— Я люблю, когда девушки очень боятся, — сладко потянулся невыспавшийся Ангел.

— А я сам в душе боюсь девушек, — признался нам Хтоник.

— Теперь понятно, почему вы хромаете, — признался я Пригову.

— Жизнелюбивые мудаки, — поморщился Сорокин, посмотрев на полумертвых, еле ползающих по кафе ленинградцев, и брезгливо пошевелил розоватыми пальцами.

— Как вы правильно изволили выразиться, Владимир Георгиевич, жизнь есть сон, — согласился Пригов.

В качестве подсказки скажу только, что ЁПС существовал на двух подпольных уровнях. Первый уровень в сущности мало чем отличал ЁПС от других подпольных образований позднейшей советской истории, включая ансамбли бесчисленных подражателей западного рока, джазистов, художников-авангардистов, отказников, политические и экономические кружки диссидентов и прочую подобную публику, с которой ЁПС, как правило, не имел тесных отношений, держался на почтительном расстоянии, хотя в частном порядке дружбы водились.

— Завтра в Риме у нас встреча с Папой Римским, — напомнил я.

— Да я, что, против? — пожал плечами Пригов.

— Почему все писатели — такое говно? — тихо удивился Сорокин.

Папа Римский был недоволен нашей энтропией:

— Можно сказать, весь мир наизнанку выворачивается, а вы эстетствуете, тщательно стирая границу между жизнью и смертью.

— Слово выбрало нас такими, как мы есть, — честно сказал я.

Папа Римский пригляделся к нам и ласково сказал:

— Мировая литература всегда делается жадными подонками, маньяками, слизью, полупадалью, извращенцами.

— Я влюбился, — сказал ему Пригов, — в одну белобрысую девицу по имени Дура.

— Кому как не вам выпала честь подготовить мир к вечному цветению? — обнял нас Папа Римский.

Мы меняли религии, как перчатки, не находя покоя и воли ни в одной из них.

В КГБ нас недолюбливали, шпионили за нами, но боялись и поэтому осторожно шли на сотрудничество, не препятствуя нашим тайным поездкам за границу. Тибет нас сильно разочаровал в человеческом смысле.

— Надо будет русских сделать буддистами, — мстительно заметил Пригов.

На первом уровне андеграунда ЁПС засвечивался неоднократно в своих концертных выступлениях, которые проходили на частных квартирах, в подвалах, нелегальных, полулегальных клубах Москвы, Ленинграда, Киева, Махачкалы, Тбилиси, Новосибирска, а также других городов. Символом таких помещений служила голая лампочка под потолком.

ЁПС был подобен шаровой молнии, о чем наша публика до сих пор хорошо помнит. Или — захвату самолета: такого шока и воя я больше никогда не знал. Больше скажу: люди не выдерживали — их рвало прямо в зале. Все-таки это были продвинутые, но тем не менее советские люди. Здесь все переплелось: восторг, пердеж, ненависть, наряды милиции, дискуссии, КГБ, переполох писательских организаций, несколько десятков самоубийств слушателей и слушательниц на бытовой и эстетической почвах, обыски, драки в подъездах, ночной разгул, подъем и резкое падение нравов. Я вспоминаю, как юная студентка Литинститута Сонечка Купряшина культурно выходила в женский туалет дрочиться на наши рассказы фэнтази.

Сорокину на Тибете дали телефон Бога, но, когда он позвонил из автомата, у Бога было занято. Мы открыли моду на Че Гевару. В Каире состоялась наша встреча с исламскими террористами, молодыми мудрецами с изюмными лицами. Мы все не любили Америку. Но потом как-то незаметно полюбили эту страну.

— Ребята, врежьте! — говорили нам террористы.

Пригов предложил свой коварный план.

Я не знаю, кто больше всех виноват в том, что планета Земля засрана, но только мы с исламистами хотели внутренней чистоты веры. Вообще-то, я больше всего люблю нашу идею уничтожения коммунизма в России. Горбачев стал нашим ставленником. Но это только часть глобальной операции. Одно время мы сдружились с «Битлз», нам нравился их «скейл», выходящий за рамки христианства, хотя в них были те самые сальмонелы, против которых мы восставали. Сорокин переоценивал китайскую опасность, а Пригов пел всякие страшные песни. Он не хотел умирать второй раз.

В литературном отношении ЁПС не имел традиций в русской литературе, за исключением каких-то троюродных родственников и псевдородственников, сходство с которыми напоминало однофамильство. Однако и зарубежная литература не имела ЁПС-аналогов. Обычно группы строятся по креативному признаку близости. Не было более не похожих друг на друга людей, чем мы.

ЁПС образовался спонтанно в 1982 году у меня на квартире возле Смоленской площади тихим осенним вечером. За окнами жухла персидская сирень.

Сорокин выпил водки и сказал:

— Да.

Пригов осклабился жутким черепом.

— Пиздец, — сказал Сорокин.

Мы все трое в тот вечер были на редкость сосредоточенными, даже, может быть, грустными, и от нас исходил какой-то особенный свет.

— А помните, как воет шакалом наш литературный друг X., когда перепьет, на сундуке в прихожей? — спросил Сорокин.

— Шаман, — сказал поэт Пригов. — Шармант.

— Я — скульптор, — легко обиделся Пригов.

— Теперь так будет выть вся русская литература, — сказал Володя.

И литература завыла.

Никогда никто из нас не думал об изменении количества участников или другом составе. Попадание в цель было мистически точным.

Наверное, мы бы так и остались в первом круге подполья, если бы в Ленинграде не случился скандал по поводу нашего очередного выступления. Его искусно организовал покойный Виктор Кривулин. Все поначалу было как обычно. Только голая лампочка под потолком была еще больше и чуть светлее, чем принято. Она освещала носы и голые коленки наших поклонниц.

Это была редкостная порода девушек с филфаков, с молочной кожей, умными птичьими головками, острыми подбородками, оплывающими к тридцати годам не менее безнадежно, чем их зады, и тонкими пальчиками любительниц сладкого. Недаром Есенин говорил, что самыми любимыми его почитательницами являются еврейские девушки.

— В лесу раздавался топор гомосека… — тихо сказал кто-то в зале, когда я читал «Жизнь с идиотом».