Дом волчиц - Харпер Элоди

Он колеблется.

— Да ладно тебе! — Виктория бьет его по руке. — Нет ведь никого! У тебя три женщины на месте. Мы только распалим нескольких клиентов и приведем их сюда.

— Что ж, идите, — вздыхает Галлий.

— А он не так уж и плох, — говорит Дидона на ухо Амаре, когда они переходят улицу. — Может, Бероника и права насчет него.

— У нее добрые глаза, как у его матери? — спрашивает Амара, вскинув бровь.

— А может, и нет, — морщится Дидона.

«Воробей» набит до отказа. Лампы, свисающие с дверного проема и стропил, бросают отблески на медные горшки, прикрепленные Зоскалесом к стене. Свет и шум сбивают с толку. Никандру, торопливо разносящему напитки, помогает домашняя рабыня Сава, ночами работающая подавальщицей. Зоскалес из-за стойки развлекает посетителей тягомотным рассказом про свою жену.

Что бы Виктория ни говорила Галлию, она пришла сюда вовсе не охотиться. Девушка проталкивается к свободному месту за столом, где играют в кости трое мужчин.

— На сколько вы играете?

— За сколько ты продаешься? — фыркает один из них, пытаясь положить руку ей на бедро.

Виктория раздраженно отмахивается, забыв о привычном кокетстве. Она играет всерьез и не брезгует мухлевать при помощи костей со смещенным центром тяжести.

— Могу повысить до трех ассов.

Амара и Дидона наблюдают, как Виктория настаивает на своем, пока мужчины не сдаются под ее напором и не принимают ее в игру.

— Она победит, — говорит Амара. — Они даже не догадываются, что их ждет.

Никандр замечает Дидону и с улыбкой машет, подзывая девушек к себе и требуя у других посетителей освободить им место на скамье.

— Горячего вина? С медом? — Он уже направляется к стойке.

— Спасибо, — произносит Дидона.

— Вы здесь на всю ночь? — скорее дружелюбно, чем двусмысленно спрашивает один из уступивших им место мужчин. У него приятное лицо и черные, седеющие на висках волосы. Перед ним лежит маленькая тростниковая флейта, а на ней оберегающе покоится его ладонь.

— Возможно, если ты нам сыграешь, — отвечает Амара.

Он смеется.

— Вы певицы?

— Да.

Дидона кидает на нее быстрый взгляд. Обеих девушек обучали музыке под родительским кровом, но известные им приличные песни не годятся для трактирного застолья.

— Рад познакомиться с сестрами по музыкальному духу, — говорит мужчина. — Меня зовут Сальвий. — Он показывает на своего спутника. — А это Приск.

Приск склоняет голову в приветствии.

— Амара и Дидона. Можно? — Амара берет в руки флейту. — У моего отца была такая же, — произносит она, умолчав о том, что флейта была лишь одним из многих отцовских инструментов, а сама она умеет играть на лире.

Она возвращает флейту Сальвию, и тот прикладывает ее к губам и начинает играть. Его искусство превосходит ожидания Амары. Он наигрывает мелодию популярной кампанийской песенки, в нескольких веселых куплетах повествующей о пастухе, который вздыхает по своей зазнобе. Приск начинает петь и призывает девушек к нему присоединиться. Послушав песню несколько раз, чтобы запомнить слова, Амара начинает подпевать. У нее сильный чистый голос, и несколько посетителей отрываются от разговоров и начинают ритмично хлопать в ладоши.

Когда песня подходит к концу, посетители таверны наперебой требуют спеть еще. На сей раз Сальвий начинает играть знаменитую мелодию о Флоре и весне.

— Спой со мной, — говорит Амара подруге. — Эту ты тоже знаешь!

Голос Дидоны не настолько силен, как у Амары, но гораздо слаще. Она запевает неуверенно, но, когда они повторяют песню, отдается радостному настроению. Ее лицо сияет как никогда. Никандр не сводит с нее глаз, застыв с кувшином медового вина в руках и не смея поставить его перед девушками, чтобы не разрушить чары. Приск отодвигает стол, уговаривая девушек встать.

— Еще одну! — кричит он.

Сальвий играет праздничную музыку, возможно, догадавшись, что они незнакомы с местными народными напевами. Амара и Дидона поют вместе, и Амара впервые со своего приезда в Помпеи чувствует себя почти счастливой. Кое-кто из посетителей плотоядно смотрит на девушек, один кричит, чтобы они показали сиськи, но большинство наслаждаются музыкой и не досаждают им. В конце концов Сальвий, утомившись, откладывает флейту и обещает сыграть еще, когда промочит горло. Приск весело поворачивается к Дидоне и, перегнувшись через Никандра, прежде чем тот успевает вымолвить хоть слово, спрашивает, какие еще песни ей известны. Она вежливо садится, чтобы ему ответить.

— Это было прекрасно.

Амара поворачивается на голос, показавшийся ей смутно знакомым. Это Менандр, раб гончара.

Кровь бросается ей в лицо.

— Что ты здесь делаешь?

— Ты говорила, что работаешь неподалеку. — Он наклоняется к ней, чтобы его слова не заглушал шум таверны. — Я прихожу сюда уже второй раз в надежде встретить тебя. И вот мне наконец это удалось.

— Ты приходил всего дважды? Не слишком-то ты настойчив.

Менандр смеется.

— Я раб. Рустик — великодушный хозяин, но не настолько.

При упоминании гончара Амара вспоминает о своем унижении в лавке. Взглянув на увлеченную игрой Викторию, она спрашивает себя, не шутит ли хозяин с рабом о своих собственных визитах в лупанарий.

— Повезло тебе, — холодно произносит она.

— Я смеялся не над тобой, — говорит он. — Просто было очень смешно, когда ты смутила его взглядом. На моей памяти это еще не удавалось ни одной женщине. Ты вдруг стала такой горделивой, — добавляет он, помолчав.

— Значит, я горделиво потребовала четыре члена? — спрашивает Амара, сдерживая смех. В тесноте им приходится стоять вплотную друг к другу. Уже немного опьянев от пения и внимания, она делает глоток вина с медом. — Рада слышать.

— Ты постояла за себя. Вот что показалось мне великолепным, — отвечает Менандр, переходя на греческий. — И члены не имели никакого значения.

— Если бы…

Ей хотелось его рассмешить, но Менандр улавливает в ее словах затаенную горечь. Их взгляды встречаются, и она понимает, что он разделяет ее несчастье и когда-то лишился того же, что и она. Он приветственно прикладывает ладонь к сердцу и склоняет голову, словно они только что встретились.

— Меня зовут Каллий, — говорит он. — Мой отец Клейтос — лучший гончар в Афинах. В один прекрасный день отцовское дело перейдет ко мне, и я стану торговать своими изделиями по всей Аттике, включая прекрасный город Афидна. А как зовут тебя?

Никто в Помпеях еще не осмеливался спросить ее об этом. Имя — последняя частичка собственного пространства и индивидуальности, остающаяся у свободнорожденных рабов. Настоящее имя. В таверне так шумно, что ей приходится повысить голос почти до крика, но она без колебаний дает афинянину то, о чем он просит.

— Меня зовут Тимарета, — говорит она. — Я единственная и самая любимая дочь Тимая, самого ученого врача в Афидне. Я была ему и дочерью, и сыном.

— Вот видишь, — произносит Менандр, беззаботно отводя с ее лба завиток волос. — Остальное не имеет значения.

— Но я также зовусь Амарой. — Она снова переходит на латынь, игриво убирая его ладонь. — Иначе я ни за что не ступила бы на порог этой таверны и уж тем более не стала бы петь для толпы мужчин и разговаривать с тобой!

Менандр улыбается, но не успевает он ответить, как ее хватает за руку Дидона.

— Амара! Это что, Галлий?

Знакомая фигура, склоненная над игорным столом, размахивая руками, попрекает Викторию, а та пытается собрать выигранные монеты, одновременно переругиваясь с Галлием и другими игроками. Он выпрямляется и, ударившись головой о низко висящую масляную лампу, в бешенстве оглядывает таверну.

— Сейчас же возвращайтесь! — ревет он, заметив Амару и Дидону.

Несколько выпивох оборачиваются посмотреть, на кого он кричит, и смеются при виде двух волчиц.

— Пожалуй, я тоже пойду с вами, — заплетающимся языком бормочет один из них, вставая. — У тебя прелестные губки. Может, ты мне споешь, — обращается он к Дидоне, очевидно, решив, что Амара уже условилась с клиентом.