Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

Так прошла мимо нас полной рысью эта процессия. Обманутые в наших ожиданиях, смотрели мы вслед, выражаясь по-восточному, «скрытому в облаках покрывал» явлению. Прежде всего консул излил свою досаду за эту неудачу на несчастного своего служителя Османа, потому что своею небрежностью он заставил своего хозяина промешкать несколько часов.

Зато после обеда счастье улыбнулось нам. Вход к принцессе был открыт, и, когда мы появились во дворе ее жилища, она находилась то ли в гареме, то ли в задних отделениях дома. О нас доложили; затем мы услышали внутри сильный шум и брань и терпеливо дожидались, пока упомянутый бедняк, выполнявший сегодня должность шталмейстера, в сопровождении другого не пригласил нас различными выразительными кивками войти внутрь. Консул пошел вперед, а мы за ним. Посреди просторного двора, на длинном, узком ковре сидела принцесса, поджав ноги, и при нашем появлении привстала. Его превосходительство, известный уже нам министр дивана, пригласил нас сесть, чему последовало и все пестрое общество в разнообразных позах и со странными телодвижениями.

Место для сидения было устроено уже слишком по-турецки; это был тонкий ковер, гладко положенный на землю. Для меня и для других европейцев, одетых по-турецки и знакомых с турецко-арабскими нравами и обычаями, ковер был совершенно удобен, но не таким был он для консула, одетого в узкий мундир, или для моего друга Бауэргорста в бальном фраке и узких панталонах со штрипками. После того как мы наконец уселись или скорее улеглись, ее высочество тоже снова опустилась на свое место и тотчас же повела беседу с обществом через его превосходительство шталмейстера, который был так бесстыден, что уселся скорчившись у нее за спиной и время от времени нашептывал ей на ухо слишком интимные вещи.

Министр сел перед ней на почтительном расстоянии и принимал участие в начавшемся разговоре. Беседу эту начал консул тем, что предложил принцессе через своего слугу подарки, состоявшие из благовонного мыла, конфет, одеколона и т. п. Она приняла их, по-видимому, с большим удовольствием и благодарила за них на арабском языке. Ее отборные выражения свидетельствовали о большом навыке в языке, между тем как консул тщетно старался объяснить ей в таких же отборных выражениях высокую цель его посещения и важность прямых сношений европейцев с подданными его величества «Великого Буйвола». В то время он был так не силен в местном наречии, что нам приходилось переводить его фразы, смысл которых был для нас весьма понятен, на чисто арабский язык, чтобы сделать их понятными и для принцессы.

Пока Рейц занимался дипломатией, мне удалось несколько поближе рассмотреть принцессу Соакиму. Она была закутана в большую полушелковую милайэ ^[119] и закрыла ею и голову и шею. Но мне все-таки удалось на одно мгновенье увидеть лицо ее; на нем очень явственно были видны следы 30 лет, прожитых под лучами солнца Центральной Африки, и было оно очень некрасиво. У кистей рук она носила цепочки из янтаря в виде браслетов; отдельные зерна были значительной величины. Она отвернулась от нас лицом, сидела повернувшись боком и, казалось, очень заботливо сохраняла турецкие нравы женщин. Притом она была очень внимательна ко всему, что происходило вокруг, и быстро и удовлетворительно отвечала на многие вопросы. Кроме того, она находила еще время отдавать приказания своей прислуге на неблагозвучном, как все эфиопские и негритянские, дарфурском наречии.

Прислужница эта была молодая и недурная собой невольница, вероятно горничная или компаньонка ее величества, которая стояла на коленях неподалеку от своей повелительницы и постоянно смотрела на нее. Она также была богато украшена янтарными ожерельями. Несколько слов принцессы, выражавшие, вероятно, приказание, принудили ее уйти во внутренние покои, откуда она уже не возвращалась более. Но строгий этикет не позволял ей выйти; она должна была уползти на четвереньках, как собака.

На заднем дворе другая невольница занималась резанием на тонкие куски сочной говядины и сушением их на солнце для того, чтобы сделать удобными для перевозки при путешествиях по степям. Третья развешивала для просушки шаровары принцессы; две девочки-подростка сидели в углу и чистили другие платья. Вся одежда их состояла лишь из двух полос грубой бумажной ткани, шириной в два с половиной дюйма. Одна из них служила поясом, а другая была прикреплена к первой; я предоставляю моему благосклонному читателю самому догадаться, как именно это было устроено.

Вот все, что мы видели в домашнем быту ее высочества. Посещение наше продолжалось недолго, так что поле наших наблюдений было очень ограничено. Через четверть часа приблизительно принцесса Соакима встала. Его превосходительство министр удостоил проводить нас до ворот и с крайней любезностью уверял нас, что посещение наше, наверное, было приятно ее высочеству. Консул тотчас же снова завел с ним дипломатические переговоры и добился того, что его превосходительство обнадежил, что его величество король дарфурский дозволит ему посетить страну. Но все же я бы не отважился на это, если бы даже у меня были и время и средства; я бы не мог положиться на слова господина министра, потому что имею основание думать, что меня постигла бы та же участь, как и всех европейцев, попадавших туда ^[120]. Мы расстались с уверениями во взаимном уважении.

Когда я получил от паши деньги на мое путешествие в Египет, я думал было расплатиться с некоторыми моими кредиторами, которым, впрочем, я мог уплатить и из Каира. Между ними был Гуссейн-ара, у которого, как известно, я занял 2 тысячи пиастров. До сих пор я еще мало сообщал об этом человеке. Гуссейн-ара был полковник одного арнаутского сенджеклика, но при вице-короле Абас-паше попал в немилость, потому что этот последний при жизни и царствовании деда его Мухаммеда Али хотел купить у него лошадь, подаренную ему дедом, которую Гуссейн-ара отказался продать, причем совершенно сухо сказал ему: «Эффенди, ты любишь ездить на хорошей лошади, но и я тоже люблю». Гуссейн-ара был идолом своих солдат, самый храбрый и самый отважный в каждой битве и самый лучший начальник, но он тотчас же был отставлен, как только Абас-паша стал во главе правления. Старый турок, который служил под начальством Гуссейна и очень хвалил его, сказал: «Абас-паша боится льва, потому что привык играть только с собаками». И так полковник наш сделался купцом; а так как он был из хорошего и зажиточного семейства и имел наследственное состояние, да, кроме того, мог еще в течение своей долголетней службы скопить себе кое-что, то жил на такую же широкую ногу, как и прежде, был точно так же уважаем, но не чувствовал себя по-прежнему довольным, потому, что старый воин, конечно, неохотно променял меч на аршин.

Жилище и гарем Гуссейн-ара находились в Шенди, где полковник обладал или, лучше сказать, управлял значительными поместьями, потому что, как известно, вся земля считается собственностью правительства. Но он проводил большую часть года в Хартуме и жил здесь в маленьком домике с очень немногими слугами. Я отыскал его там. Это было именно во время аассра. Гуссейн молился, а я в это время расположился на диване. Окончив свою молитву, он сел возле меня и искренне пожелал мне счастья в предстоящем путешествии. Я сказал ему, что приехал для того, чтобы уплатить долг мой, сделанный более 30 месяцев назад. Благородный турок с удивлением посмотрел на меня:

«Ты хочешь возвратить те немногие пиастры, которые ты мне должен, Халиль-эффенди? Но как же доедешь ты до Каира? Оставь у себя твои деньги и выплати мне эту безделицу из Каира; я охотно подожду еще. Или пришли мне вексель через александрийского консула с родины. Если же и там у тебя не будет денег, то и это ничего не значит; я человек богатый благодаря Всевышнему, — и при этом он поцеловал свою руку изнутри и снаружи, как это обыкновенно делают мусульмане, когда произносят „эль хамди лилляхи“, — я не так нуждаюсь в этих 2 тысячах пиастров и буду счастлив, что мог оказать тебе услугу».