Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

Он поднял меч.

— Врата открыты! — прокричал он им. — За мной! За Бога и де Монфора!

И крестоносцы с ревом последовали за ним, когда он галопом пронесся прямо сквозь их ряды к Монтайе.

*

Он гнал своего пальфрея так быстро, как только осмеливался по пересеченной местности, и остановился лишь в тени крепостных стен. Он обернулся в седле. С ним осталась лишь жалкая горстка всадников. Ждать было нельзя. Крестоносцы неслись за ними, думая, что это атака на ворота.

Он повел уцелевшую кавалерию к скалам, теряя преследователей в темноте. Затем приказал спешиться, и остаток пути по осыпающейся тропе они вели лошадей в поводу, возвращаясь к пещере. Раймон и его люди ждали их.

— У вас получилось? — крикнул Раймон, увидев его.

— Получилось. Если повезет, он все еще горит.

— А ты? Ты в порядке?

— Не знаю, — сказал Филипп. Он передал поводья и сел на камень. В свете факела Раймона он обнаружил на ноге, между поножами и голенью, уродливую рану от меча. Он даже не почувствовал ее, но теперь она болела, да еще как.

— Скольких мы потеряли? — спросил он.

Раймон пересчитал головы.

— Тринадцать, по моим подсчетам. Возможно, оно того стоило, если требушет уничтожен.

— Он хорошо горит. Утром увидим, достаточный ли ущерб мы нанесли, чтобы оправдать жизни тринадцати добрых воинов.

*

Но они потеряли не тринадцать человек, а лишь шестерых. Семерых людей Филиппа на следующий день прислали обратно — без носов, губ и глаз. Одному ослепили лишь один глаз, чтобы он мог вести остальных.

Раймон, увидев их, порезал себе руку мечом и поклялся отомстить собственной кровью. Остаток дня он провел в безмолвной ярости. От требушета, по крайней мере, остались лишь обугленные головешки, и на рассвете он еще дымился. Стоило ли это того, что сделали с этими людьми? Филипп гадал. Они спасли крепость, так что, полагаю, это можно было считать успехом. Он надеялся, что и они так думают.

— Слава Богу, мы сражаемся с Божьим воинством, — сказал Раймон, когда наконец успокоился настолько, чтобы говорить. — Ибо я бы не хотел сражаться с воинством Дьявола!

*

Святые, нет святых. Ад, нет ада. Бог нас любит; Бог нас уничтожит. Иисус был кроток и смирен, поэтому я убью тебя, если ты не съешь его тело в этом хлебе. Иисус умер на кресте; Иисус не умирал на кресте.

Он устал от того, что люди спорят об этом; он особенно устал от того, что люди умирают из-за этого.

«Разве у тебя не было замка? Почему этого было мало?»

Что же тогда будет достаточно, если не замок, и конь, и слуги, и прекрасная жена? Вот что: узкая кровать в комнате с закрытыми ставнями, без слуг, но с хлебом и сыром на столе, и любимая женщина в постели, и пухлый, здоровый младенец в колыбели. Немного, но достаточно. О, и чтобы оставили в покое. Чтобы из-за него не резали друзей, чтобы его не преследовали призраки тех, кого он убил сам.

Достаточно: вымолить у неулыбчивых богов хоть проблеск милости, хоть какое-то снисхождение в их неумолимом возмездии.

Нежность женской груди. Гуление младенца. Восход солнца.

Достаточно.

*

Фабриция стянула края раны двумя тонкими полосками льна, затем приложила к его ноге припарку из трав и перевязала.

— Я думал, у нас закончились лекарства для раненых, — сказал он, — что ты все использовала.

— Я приберегла немного, на случай, если вас ранят.

— Это несправедливо по отношению к другим. Они истекают кровью так же, как и я.

— Почему вы не сказали мне, что собираетесь делать? Я могла бы вас больше не увидеть.

— Я предпочитаю исполнить свой долг и предоставить остальное судьбе, чем проходить через долгие прощания. Это выводит меня из равновесия. А так, вы проспали все опасные моменты, и вот все кончено, и я здесь, в безопасности.

— Скольких вы убили?

— Не знаю. Это была кровавая битва в темноте, и когда все заканчивается, я стараюсь не слишком много об этом думать.

— Они никогда не тревожат ваш сон, головы и конечности, которые вы отрубали?

— Если бы я не убил их, они убили бы меня.

— Я просто знаю, что никогда бы не смогла, сеньор. Я никогда не смогла бы убить человека. Я бы всегда видела его кровь на своих руках.

— В мирное время мы охотимся в лесу, иначе умрем с голоду. А в военное время мы защищаемся от тех, кто хочет нас убить. Таков порядок вещей. — Он встал, пробуя опереться на раненую ногу. — Добрые люди со мной бы не согласились. Они добрые и святые, я это признаю. Но они — не я. В ту ночь, когда нас окружили волки, вы бы предпочли, чтобы с вами в темноте был Пер Виталь?

Она не ответила.

— То, что я не могу быть таким, как вы, не значит, что я вас не ценю. Что бы вы ни делали, когда возлагали руки на людей, это давало им надежду. Я видел это на их лицах. Есть у вас дар или нет, это заставляет их думать, что Бог их не покинул. Возможность чуда — драгоценная вещь, для всех. Это проблеск божественного среди всех этих страданий. Вы очень важны, и не только для меня. — Он встал. — Еще раз спасибо за вашу доброту, — сказал он и, хромая, ушел.

LXXXI

Раймон приказал своим людям сносить конюшни и зернохранилище, чтобы добыть камни для мангонелей; Ансельм руководил ремонтом стен, поврежденных требушетом; они рыли рвы и строили баррикады за окованными железом дубовыми воротами, зная, что именно здесь крозатс сосредоточат свою следующую атаку.

Бюргеры натирали мозоли на своих нежных купеческих руках, служа подмастерьями у каменщиков или плотников; их жены и дочери готовили похлебку на полевых кухнях, чинили кольчуги или ухаживали за ранеными и больными, как Фабриция, подобрав подолы выше колен. Все были призваны на службу, даже дети, таскавшие охапки досок или сломанных балок по шатким лестницам на топливо для котлов.

К этому времени крозатс были в отчаянии. Они потеряли свое главное оружие, и хотя они все еще бомбардировали их день и ночь из своих меньших катапульт, они уже не могли метать камни, достаточно большие, чтобы ослабить стены.

Филипп не верил, что лобовая атака на стены может увенчаться успехом. Но время истекало; в Монтайе была лишь одна цистерна на всю цитадель, и она была почти пуста. Если скоро не пойдут дожди, им придется вести переговоры на любых возможных условиях. Филипп не питал больших надежд на милосердие со стороны мясников, стоявших лагерем внизу.

Другую проблему погода не могла исправить, и это было наследие, оставленное им Гильеметой.

Большой зал был забит телами. «От вони сдохла бы и лошадь», — подумал Филипп. Солдаты, дети и женщины вповалку лежали на каменных плитах, стеная, корчась от рвоты, умирая. Половина гарнизона, должно быть, уже здесь.

Фабриция двигалась среди больных, отмеряя скудные запасы лекарств. Увидев его на ступенях, она стала пробираться к нему сквозь этот хаос.

— Моли Бога, чтобы они не напали сейчас, — сказала она. — У нас даже для больных места не хватает, раненых класть будет некуда.

— Да и защищать нас скоро будет некому, — сказал он. — Их вдвое больше, чем вчера.

— Моя мать нашла на складе корень дягиля. Мы растерли его в порошок и смешали с вином, воды-то почти не осталось. Это поможет, если они смогут удержать в себе, но большинство тут же срыгивает.

— Это все та женщина, Гильемета.

— Но Лу не заболел. И я тоже, а ведь я возлагала на нее руки.

Он посмотрел на ее руки. Она все еще была в перчатках, но на них больше не было знакомых бурых пятен крови.

— Жаль, что ты больше не можешь творить свои чудеса, Фабриция.

У главных ворот проревели трубы, им вторил тревожный набат церковных колоколов.

— Они собираются штурмовать стены, — сказала она.

— Может, это ложная тревога.

— Мне кажется, они чуют болезнь. Как-то они узнали.

— Или они в таком же отчаянии, как и мы, — сказал он и побежал вверх по ступеням, чтобы присоединиться к сбору.

*

Крозатс выждали, пока заходящее солнце не ослепило гарнизон на западной стене. Солдаты Раймона едва могли их разглядеть, когда солнце било в лицо, но они хорошо их слышали — те били пиками о землю. Сброд паломников, следовавший за ними, пел Veni Sancte Spiritus.