Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

— Не понимаю, почему вы с отцом упорствуете в своей римской церкви, в ту смехотворную чушь, в которую они верят. Младенцы, рожденные от дев, и мертвецы, восстающие из мертвых! Разве кто-то и впрямь верит, что эти старые кости снова заскрипят и оживут, когда их зароют в землю?

— Не знаю, возможно, ты права. Но и оставлять папу одного после всех этих лет — тоже не кажется мне таким уж добрым и святым делом, мама.

Элионора сжала ее руку.

— Прошу тебя, Фабриция. Отпусти меня. Душа моя жаждет небес.

Фабриция поморщилась и отдернула руку.

— Прости, — сказала Элионора. — Я забылась. Как твои раны?

— Немного лучше. — Она сняла рукавицы. И с удивлением обнаружила, что впервые за много месяцев повязки были чистыми. Кровь перестала сочиться.

— Скажешь мне кое-что? Правду? — спросила ее Элионора.

Фабриция кивнула. Она знала, о чем та спросит.

— Эти раны… Ты… ты сама их нанесла… ты сама это сделала?

Фабриция сняла льняную повязку с правой руки. Она поднесла ее к свету, чтобы мать могла видеть.

— Смотри, мама. Рана сквозная. Думаешь, я смогла бы вынести боль даже от одной такой раны? А у меня они на обеих руках и обеих ногах. Зачем бы я это делала? Да и как?

— Распятие — это ложь, — сказала Элионора. — Всякий здравомыслящий человек это знает.

— Если ты чего-то не понимаешь, это не значит, что этого не может быть. Даже в монастыре говорили, что я лгу, а для них крест — это все. «С чего бы ранам Христа появиться на женщине?» — говорили они. Будто я знаю ответ!

Элионора коснулась щеки дочери кончиками пальцев.

— Прости меня за все. Я люблю тебя. — И она положила голову на плечо Фабриции и заплакала.

Но времени на утешения не было. Фабриция почувствовала знакомое подергивание за рукав — на коленях стояла женщина с ребенком.

— Прошу, — сказала она, протягивая младенца. — Прикоснитесь к ней. Исцелите ее…

LXXV

Сначала они послали разбойников и сброд. Филипп стоял рядом с Раймоном на барбакане и смотрел, как они хлынули вверх по узкому перешейку к бургу.

— Стены недостаточно крепки, — сказал он. — Вы не сможете там удержать позицию.

— Я и не собираюсь. Я велел им лишь продержаться как можно дольше, дать лучникам поработать, а затем отступить, когда станет слишком жарко. Если мы сможем задержать их на несколько часов, у них может пропасть охота.

В лагере крестоносцев пели латинский гимн. Должно быть, они пели с большим воодушевлением, раз их было слышно на таком расстоянии. Внизу, в бурге, план Раймона пошел наперекосяк. Он уже видел бои на стенах.

— Святые яйца Господни, — пробормотал Раймон и повернулся к своему трубачу, чтобы дать сигнал к отступлению.

— Возможно, в этом нет необходимости, — сказал Филипп. — Похоже, они и сами все решили.

Жители уже неслись по улицам панической волной мужчин, женщин и детей, старики и медлительные падали в давке. Солдаты Раймона были недалеко позади.

Раймон спустился по лестнице к надвратной башне. Филипп слышал, как он орет на стражников, чтобы те открыли ворота.

Он приготовился к бою. Доспехи старого сенешаля были тесноваты, но хорошо сделаны и сослужат добрую службу: добрая толедская сталь с медными заклепками, стальные перчатки и набедренники, щит, отполированный до зеркального блеска. Он так просто не сдастся.

Лучники, которых Раймон держал в резерве, взобрались по лестницам со двора и заняли позиции вдоль зубцов надвратной башни. Филипп снял с руки свой новый шлем и надел его.

Когда окованные железом ворота со скрипом отворились, хлынула волна беженцев, их панические крики эхом отдавались от стен надвратной башни. Раймон ждал так долго, как только смел, прежде чем снова их закрыть. Это было не то упорядоченное отступление, которое он планировал, и не все оказались по нужную сторону ворот, когда подъемный мост был поднят.

Тех, кто остался позади, перебили прямо под стенами, некоторых — свои же лучники.

Раймон снова появился на барбакане, шлем все еще был у него под мышкой. Лицо его было цвета мела.

— Что с ними не так? Мои лучники косят их, как траву, а они все идут.

— Они думают, что Бог на их стороне, — сказал Филипп.

Когда те, кто так отчаянно искал рая, погибли, их товарищи наконец прекратили атаку на юго-восточную стену и отступили, поджигая бург на своем пути. Город сначала горел медленно, но к середине дня уже вовсю пылал. Удушливый черный дым, гонимый ветром, заслонил солнце. Не лучшее начало.

LXXVI

Зазвонили церковные колокола; к тревоге присоединились рога у юго-восточных ворот. Раймон крикнул своим лучникам следовать за ним и побежал по зубчатой стене сквозь дым. Филипп последовал за ним.

На барбакане уже шла рукопашная. Люди с алыми крестами на туниках карабкались по лестницам, приставленным к стенам.

Из дыма выплыла «Кошка» — осадная башня, — пылающая от зажигательных стрел, которые в нее пускали лучники Раймона. Филипп почувствовал невольное восхищение тем, кто командовал армией крестоносцев. Он угадал направление ветра и намеренно бросил основные силы на бург, чтобы поджечь его и использовать дым как прикрытие для атаки на другую стену.

Испанские наемники были в самой гуще. Он увидел их капитана, Наваррского, который в одиночку отбросил лестницу, отправив людей на ней с криками в ров, а затем погнал своих воинов на горстку крестоносцев, закрепившихся на одной из башен. Раймон приказал пустить в «Кошку» еще зажигательных стрел.

Трудно было дышать и даже видеть врага сквозь красный дым. Сколько их уже внутри цитадели? Не было времени помогать Раймону перестраивать оборону, оставалось лишь наносить удары, парировать и бежать, как можно скорее добраться до юго-восточного барбакана и нависшей угрозы «Кошки».

Филипп увидел воина с тремя нормандскими орлами на щите и бросился прямо на него. Тот отступил, пытаясь парировать его удары, но когда он достиг стены, Филипп вложил весь свой вес в щит и ударил его в лоб. У него было преимущество в росте, весе и лучших доспехах. Человек опрокинулся и упал.

Но в своем рвении сразить нормандца он оставил спину незащищенной. Обернувшись, он увидел, как на него несутся еще двое, один с секирой, другой с широким мечом. Удар секиры он принял на щит; меч нанес скользящий удар по шлему. Его противники не были рыцарями, но, хоть и плохо вооруженные, были достаточно храбры. Одного он сразил мечом, но человек с секирой был упорен, и второй удар на этот раз скользнул по щиту и снес бы ему голову, если бы не добрая толедская сталь шлема, которым снабдил его Раймон. Оглушенный, он рухнул на землю.

Солдат в третий раз занес секиру над головой. Филипп не мог откатиться вправо, ибо рядом с ним лежал другой павший. Слева была стена. И поднять щит, чтобы отразить удар, он тоже не успевал.

Внезапно человек ахнул и уронил секиру. Мартин Наваррский, упершись пяткой сапога в тело врага, высвободил свой меч, а затем спихнул противника за стену. Он подал Филиппу руку и поднял его на ноги.

— Ты мой должник, — сказал он.

Барбакан был очищен. «Кошка» уже вовсю пылала; с верхних ярусов, объятые пламенем, прыгали люди. Во рву, с распоротыми животами, корчились лошади. Лестницы по всей стене опрокидывались назад, рушась в хаос извивающихся и истекающих кровью тел внизу.

Сквозь дым Филипп увидел рыцаря в золотом шлеме, который пришпорил коня, подлетел к стенам и выхватил одного из своих людей из-под груды спутанных тел. Его кольчуга ощетинилась стрелами.

Словно желая развеять всякие сомнения в своей личности, рыцарь снял шлем и, привстав на стременах своего дестрие, указал на зубчатые стены. Это был несказанно безрассудный поступок, и на мгновение Филипп почти восхитился им.

— Каждый из вас сгорит! Я возьму ваш грязный замок в течение недели!

На миг их взгляды встретились. Они были достаточно близко, чтобы Филипп ясно разглядел его лицо и вспомнил тот день в лесу, когда Лейла сломала ногу. Они видели друг друга тогда, и он знал, что рыцарь видел его и сейчас. Настало мгновение удивления, затем узнавания. Филипп повернулся к лучнику рядом с собой и схватил его лук. «Вот мой шанс свести счеты», — подумал он. Но когда он обернулся, рыцаря уже не было, он скрылся в клубящемся дымном саване.