Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

Погода резко изменилась. Ветер пронесся по деревьям, и внезапно стало холодно. Он почувствовал на лице первые колючие капли дождя.

Он закрыл глаза, увидел своего маленького мальчика, лежащего в кровати, еще до болезни, вспомнил, как тот однажды с изумлением показывал на крошечные брызги от дождевых капель на каменном подоконнике.

— Видишь фей? — сказал Филипп. — Это дождевые феи, и они танцуют только для тебя.

Горе скрутило его, как судорогой, так что он едва не согнулся пополам. «Всех, кого я любил, я потерял». Пока он мог винить в этом Бога, его гнев приносил некоторое утешение, но если катары говорили правду, винить было некого, кроме Дьявола.

«Тогда у нас нет надежды, — подумал он. — Мы все беззащитны в этом мире боли». Он сунул руку за пазуху, вытащил серебряный гребень. Какой в нем толк? Он даже не мог больше вспомнить ее запаха. Он отпрянул и швырнул его со всей силы во тьму.

Дождь лил как из ведра. Казалось, вся гора задрожала от гула воды, пытающейся пробиться сквозь трещины в известняке. Он вернулся в пещеру.

— Слишком жарко здесь, слишком холодно там, — сказала Фабриция. Она обмахнулась рукой. Этот девичий жест его обезоружил. В грозовом свете она казалась такой хрупкой, вся из кремовой кожи и тонких костей. — Вижу, вы познакомились с отцом Марти.

— Он сказал мне, что вы святая.

— Святая? Тогда он сделал все, чтобы меня осквернить. Он вам об этом рассказал?

— Да.

— Думаю, беднягу тяготит совесть.

— Может, его перековывает молот Божий?

Она улыбнулась.

— Да, возможно. — Она склонила голову набок. — Каждый день я думаю, что вы уже ушли, и все же вы здесь.

— Я не могу получить эскорт, чтобы выбраться из этих гор.

— В этом ли причина?

— А еще я разрываюсь на части.

— Я вижу.

— Неужели это так заметно?

— Я никогда не видела человека, который так терзался бы.

Он пожал плечами.

— Что ж, я никогда раньше не встречал святую. Это сбило меня с толку.

— Я не святая, сеньор. — Она подошла ближе. — Но вот что я вам скажу: я видела вас во сне, очень давно. Когда вас сюда принесли, я не могла поверить. Если бы я сказала вам, что знала ваше имя еще до того, как увидела вас, вы бы сочли меня безумной. А почему бы и нет? Половина мира так считает. Я не знаю, что все это значит, и это меня ужасает.

Она развернулась на каблуках и поспешно ушла.

LXI

Монахиня, изгнанница, святая, ведьма.

Она не спала с рассвета, ухаживая за больными, возлагая руки на тех, кто просил, и готовя отвар для тех, кто не мог есть сам. «На это короткое время я на своем месте, — подумала она. — Они снова будут меня обожать и бояться, когда крозатс уйдут. А до тех пор я нашла свое место».

Она вышла из пещеры и пошла в лес на поиски трав, остановилась у ручья, чтобы постирать льняные тряпицы для перевязки ран. После этого она сняла повязки со своих рук и промыла их в воде. Она прикусила губу, чтобы не вскрикнуть от боли.

Таким же образом она промыла раны на ногах. Закончив, она снова их перевязала, надела сапоги и, хромая, пошла обратно к пещерам, где, как она знала, найдет Филиппа, который, как всегда в это время дня, кормил и поил своего коня.

Она некоторое время наблюдала за ним, прежде чем дать ему знать, что она здесь. Он растирал свою большую арабскую кобылу и что-то шептал ей, работая.

— Зачем вы это делаете? — спросила она, выходя из тени. — Зачем вы разговариваете с лошадью? Она вас не понимает.

— Она прекрасно понимает. Может, не в политике или религии, но она понимает тон моего голоса и прикосновение моей руки.

— А она может вам отвечать?

— Можете смеяться надо мной, если хотите. Но она может дать мне знать, когда устала или когда больна, и она чувствует беду раньше меня. Когда мы скачем, мы единое целое, я чувствую каждую мельчайшую дрожь и напряжение в ее мышцах, и клянусь, она чувствует то же самое от меня. Будь она мужчиной, стала бы добрым другом. Будь женщиной — стала бы женой.

Фабриция покачала головой. Он был сложным человеком: по словам Раймона, мастер военного искусства и убийства, и в то же время поглощенный поиском смысла жизни и любящий грубое животное, как отец — дитя.

— Вы думаете, у нее есть душа?

— Я знаю это. Но если бы вы спросили меня о людях, которые выкололи глаза моему оруженосцу, то я не был бы так уверен. Что привело вас сюда этим прекрасным утром?

— Мне нужна ваша помощь.

— Я к вашим услугам. — Он бросил полотенце, в последний раз потер морду кобылы и дал ей горсть сена. — Могу я спросить, чего вы желаете?

— Отец Марти умирает и желает принять консоламентум. Ему нужны добрые христиане в качестве свидетелей.

— Я бы не назвал себя добрым христианином.

— Я бы тоже. Но придется обойтись вами.

*

Когда он поднимался за ней по склону, он спросил, почему священник принимает последнее утешение от еретика.

— Потому что он умирает. Он не хочет умереть без отпущения грехов.

— Но он католический священник. Я знаю, что это лишь другое слово для лицемера, но зачем ему искать спасения своей бренной души у еретика?

— Вы называете катаров еретиками, сеньор, но они почитают Христа так же, как вы или я. То, что они не любят Папу, не значит, что они не любят Бога. Кроме того, здесь нет священника, чтобы совершить над ним соборование, так что у него нет выбора.

— И эти Добрые люди сделают это?

— Они никому не откажут в последнем утешении. Конечно, будь отец Марти на их месте, он бы сделал это, только если бы у них были деньги, чтобы заплатить. В этом и разница.

Отец Марти, казалось, за ночь усох. Плоть его усохла, и оттого глаза, казалось, стали больше в черепе. Он улыбнулся им, когда они опустились на колени слева от него, а с другой стороны — катарский священник Гильем Виталь и его спутник.

— А что остальные? — спросил Филипп. — Никто из других крезенов к нам не присоединится?

Она покачала головой.

— Они его ненавидят, — прошептала она. — Они считают, что это притворство. При жизни он бесчестил их женщин, забирал первые плоды урожая и брал с них плату за каждую исповедь, за каждые роды. У него здесь нет друзей, кроме нас, бедняга.

Виталь зажег несколько свечей вокруг тела отца Марти.

— Брат, — сказал он. — Желаешь ли ты принять нашу веру?

— Да, отец. Воля у меня есть; молю Бога дать мне сил.

Виталь поднял глаза на Фабрицию и Филиппа.

— Добрые христиане, мы молим вас во имя любви Божьей даровать ваши благословения нашему другу, здесь присутствующему.

— Отче, — пробормотал отец Марти, — моли Бога привести меня, грешника, к доброму концу.

— Да благословит тебя Бог, сделает добрым христианином и приведет к доброму концу.

— За всякий грех, что я мог совершить, мыслью, словом или делом, я прошу прощения у Бога, Церкви и всех здесь присутствующих.

— Да простят тебе Бог, и Церковь, и все здесь присутствующие эти грехи, и мы молим Бога отпустить их тебе.

— Я обещаю посвятить себя Богу и его Евангелию, никогда не лгать, никогда не клясться, никогда не иметь дела с женщиной, никогда не убивать животных, никогда не есть мяса и питаться лишь плодами. Кроме того, я обещаю никогда не предавать своей веры, какая бы смерть меня ни ждала.

Виталь протянул свиток Евангелия от Иоанна, и отец Марти прикоснулся к нему губами. Затем он и его спутник возложили свои правые руки ему на голову.

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое. Да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш духовный даждь нам днесь, и избави нас от лукавого.

Он обвязал голову отца Марти плетеной лентой и преподал своему спутнику поцелуй мира. Тот, в свою очередь, передал его Филиппу, а Филипп легко поцеловал Фабрицию в щеку. Наконец, она наклонилась и поцеловала отца Марти в лоб.

— Новообращенный должен есть лишь хлеб и воду в течение сорока дней своей эндуры [12], — сказал Виталь Фабриции.