Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

— Вы хотели меня видеть, преподобная мать?

— Именно так. У меня тревожные новости.

— Мои родители здоровы? — встревоженно спросила Фабриция.

— Это имеет гораздо большее значение, чем здоровье твоей семьи. Ты слышала, что Папа послал крестовый поход против еретиков, которых граф Тулузский все эти годы взращивал здесь, в Альбигойских землях?

— Нас это ведь не коснется?

— Святое Воинство Папы взяло Безье. Все, кто был за стенами, перебиты, слава Богу, город сожжен, даже собор. — Бернадетта прижала руку ко рту. — Они вкусили Божьей мести за свою греховность, до последнего мужчины, женщины и ребенка.

— А что со священниками? — спросила Бернадетта.

— У них был шанс уйти, но они предпочли остаться. Они так же виновны в укрывательстве еретиков, как и сам граф. Теперь они ответят перед Богом.

Фабриция перекрестилась.

— Я думала, они пришли воевать только с еретиками и с солдатами графа.

— Всякий, кто дает приют ереси, плюет в глаза Богу.

«Моя мать — еретичка, — подумала Фабриция, — и мой отец ее любит. Как и я. Значит ли это, что мы тоже еретики? Значит ли это, что мы сгорим, сколько бы месс ни отстояли, сколько бы ни исповедовались?»

— Это ужасные новости, — сказала Бернадетта.

— Это святой гнев Божий, возмездие грешникам. Мы должны праздновать возвращение святого закона в Альбижуа.

— Но какое это имеет отношение ко мне, преподобная мать?

— Позор, который ты навлекаешь на нас своим так называемым целительством и прочей истеричной чепухой, никогда не был здесь желанен. Но в такие времена это может обернуться катастрофой. Ты должна уйти отсюда, сегодня же.

Фабриция повернулась к Бернадетте в поисках поддержки, но та, казалось, была потрясена не меньше ее.

— Но она возложила на вас руки, — возразила Бернадетта настоятельнице.

— Ты не должна была позволять ей этого делать! Ты думаешь, она воскресила меня из мертвых, так, что ли? — Она указала обвиняющим пальцем. — Даже помыслить об этом — кощунство. Только наш Господь имеет силу исцелять. Ты будешь приписывать ей заслугу каждый раз, когда кто-то из нас очнется от обморока? — Кровь прилила к ее щекам. Усилие от крика истощило ее. — Она должна уйти отсюда немедленно.

— Но куда мне идти? — спросила Фабриция.

— Это больше не моя забота. Я сочла тебя непригодной для этой жизни. А теперь уходи. Оставь меня в покое.

*

Фабриция ждала, пока привратница откроет ворота. На ней уже не было монашеской рясы, лишь простая коричневая туника деревенской девушки. Ее немногочисленные пожитки были связаны в узел. Сестра Бернадетта с несколькими другими монахинями пробежала через клуатр и бросилась ей в ноги.

— Не могу поверить, что она так с тобой поступила. Что ты будешь делать?

Фабриция была потрясена и смущена, видя, как заместительница настоятельницы плачет у ее ног, и поэтому сама опустилась на колени рядом с ней.

— Все будет хорошо. Я вернусь в Сен-Ибар, к своей семье.

— Молюсь, чтобы Он сохранил тебя в безопасности. — Она сунула ей в руки узелок с хлебом и сыром. Сестра Мария, привратница, теперь тоже плакала. Другие монахини смотрели с другого конца клуатра, их лица были суровы.

Фабриция встала и вышла за ворота. «Что мне теперь делать? — подумала она. — Кажется, нигде я не в безопасности».

XL

Минервуа, Страна Ок

Какое убогое место.

«Безбожное», — сказал отец Ортис. «Если у Дьявола и есть родина, то она здесь; сам воздух пропитан ересью. Переверни камень — и из-под него выползет еретик».

Они ехали по старой римской дороге, прямой, как стрела, миля за утомительной милей. По обе стороны были застойные, не имеющие выхода к морю озера, какая-то желтая поросль и солончаки. Жар обрушивался на них яростными ветрами, дувшими с Лионского залива.

Лошади дергались и махали хвостами, мучимые бесчисленными мошками, а цикады трещали и гудели. Птичьего пения здесь не было; местные жители всех их съели. Симон почувствовал, как что-то ужалило его в шею, и хлопнул по этому месту. Голова у него закружилась. Тело чесалось и воняло под черной шерстяной рясой. Он взглянул на отца Ортиса. Его лицо было покрыто красными пятнами и блестело от пота, и у него едва хватало сил отмахиваться от мух. Рот его был открыт, он задыхался от жары.

«Мы страдаем ради Бога. Так мы являем нашу любовь».

Он прищурился от слепящего света. Впереди него тянулась длинная вереница всадников, по двое, у каждого на белой тунике красный крест. Они ехали прямо, как их учили. Дисциплина их была безупречна. И на каких лошадях они ехали! Огромные, резвые животные, покачивающие чепраками и вскидывающие головы, казавшиеся еще более грозными в своих холщовых капюшонах.

Оруженосцы ехали сзади, длинные щиты их господ были приторочены к бокам их собственных лошадей — три лазурных орла на черном фоне, герб дома де Суассон. Каждый из рыцарей барона привел с собой небольшой отряд пехотинцев и немного кавалерии — своих вассалов, друзей и родичей, своих оруженосцев и сержантов. Дюжина рыцарей; возможно, триста воинов, по подсчетам Симона. Не большая армия, но и не маленькая.

Симон и отец Ортис ехали сзади на своих более скромных конях, рядом с обозом. Доспехи были упакованы там; кольчуги были только у рыцарей из-за их дороговизны, хотя у оруженосца мог быть кольчужный хауберк до колен, если его господин был щедр. У сержанта могла быть бронь, куртка, обшитая полосами кожи. Простые солдаты обходились щитом и молитвой на удачу.

Их заверили, что до Безье осталось всего два лье, от силы три, и именно там они наконец присоединятся к Воинству. Их план состоял в том, чтобы соединиться с армией крестоносцев в Ниме, но они задержались по пути из Тулузы, когда отец Ортис подхватил лихорадку и потерял почти неделю, пока выздоравливал в монастыре под Мийо. К тому времени, как они прибыли, великое Воинство уже начало свое продвижение на юг. Они молились о лучшей доле, и Бог даровал ее; на следующий день с севера прибыл барон Жиль де Суассон со своей армией, направляясь на соединение с силами крестоносцев, и предложил им сопровождение.

Симон поник в седле, измученный, жаждущий пить и ослабевший от жары. Отец Ортис поднял руку, чтобы остановиться, и он предположил, что тому нужно отдохнуть. Симон и два слуги, которыми снабдил их епископ, тоже остановились. Солдаты поехали дальше, кроме двух в арьергарде, шагах в двадцати позади.

У дороги стояла женщина, мягко покачиваясь на пятках, прижимая к груди узел тряпья. «Что заставило отца Ортиса остановиться?» — подумал Симон. Ничего необычного. Дорога была полна паломников и бедняков.

Один из слуг слез с лошади и подошел к ней.

— Что случилось? — спросил отец Ортис.

Он заговорил с ней на langue d’oc — окситанском языке.

— Она говорит, ее ребенок болен, отец, — сказал он.

— Приведи ее сюда.

Наклонившись с лошади, он откинул грязное тряпье, которое она держала в руках. Это был младенец, новорожденный, с огромной и уродливой головой.

— Ребенок мертв, — сказал он.

Она взвизгнула и отпрянула.

— Как тебя зовут? — спросил он ее. — Куда ты идешь?

Она не ответила. Отец Ортис слез с лошади.

— Дай мне ребенка, — сказал он. В его голосе было нечто, заставившее ее повиноваться, какой бы полубезумной она ни казалась. — Ребенок мертв, — повторил он, — и теперь мы должны позаботиться о его душе. Веруешь ли ты в Иисуса, Спасителя твоего, и в Его Святую Апостольскую Церковь?

Глаза женщины были огромными, как у ребенка. Она кивнула. У нее не было сил сопротивляться милосердию отца Ортиса.

— Окропил ли его голову водой священник?

Она покачала головой.

— Тогда мы окрестим его здесь, и он будет похоронен по-христиански, чтобы его душа могла спастись на небесах. Ты часто ходишь в церковь?

Еще один едва различимый кивок.

Отец Ортис повернулся к своим слугам.

— Мы должны похоронить дитя, — сказал он, не обращая внимания на их полное изумление. Земля была твердой, как камень, и Симону казалось, что бедняги вот-вот упадут в обморок, как и он сам. Но они сделали, как им было приказано, выскребая неглубокую могилу из бледной земли.