Непорочная вдова (ЛП) - Холт Виктория

Как трудно было выразить эти смутные страхи. Она никогда не умела выражать свои эмоции. Возможно, потому что ее всегда учили подавлять их.

Слова на бумаге выглядели холодными, лишенными глубокого чувства.

«У меня нет склонности ко второму браку в Англии...»

Она некоторое время сидела, глядя на эти слова. Какое значение имеют ее склонности? Она почти слышала голос матери, мягкий, но твердый: «Разве ты забыла, моя дорогая, что долг дочерей Испании — усмирять свои желания ради блага страны?»

Какой в этом толк? Ничего нельзя сделать. Она должна закалить себя, смириться. Она должна безмятежно принять судьбу, навязанную ей.

Она продолжила письмо:

«Но молю вас, не принимайте в расчет мои вкусы или удобство, но во всем поступайте так, как считаете лучшим».

Затем она решительно запечатала письмо, и когда фрейлины вошли к ней, она все еще сидела, держа его в руках.

Она повернулась к ним и заговорила так, словно пробуждалась от сна:

— Я никогда больше не увижу свой дом, никогда больше не увижу матушку.

***

Знойное июньское солнце пекло стены дома епископа на Флит-стрит.

Внутри этого дома Катарина Арагонская стояла рядом с Генрихом, принцем Уэльским, и была официально обручена с ним.

Катарина думала: «Это бесповоротно. Когда этому мальчику исполнится пятнадцать, мне будет за двадцать. Может ли такой брак быть счастливым?»

Генрих изучал свою невесту и видел, что она не в восторге от перспективы их брака. Он был поражен, и это изумление быстро сменилось гневом. Как смела она не радоваться! Ведь перед ней он — самый красивый, самый популярный и талантливый из принцев. Конечно же, любая женщина должна быть счастлива при мысли о браке с ним.

Он вспомнил некоторых девиц, которых видел при дворе. Они были постоянным вызовом; они так жаждали угодить ему и приходили в восторг, когда он их замечал. Джон Скелтон забавлялся такими похождениями, намекая, что они достойны мужественного принца. И эта женщина, не отличавшаяся особой красотой, бывшая женой его брата, смела выказывать сомнение.

Генрих посмотрел на нее холодно; взяв ее руку, он не пожал ее с теплом; его маленькие глазки стали похожи на кусочки кремня; они утратили свою глубокую синеву и стали цвета моря перед штормом.

Его раздражало, что он должен пройти через эту помолвку. Ему хотелось вырвать руку и сказать: «Вы не желаете выходить за меня, мадам. Что ж, будьте уверены, меня это мало волнует. В мире много принцесс, которые почли бы себя счастливыми на вашем месте, но раз вы слепы к выпавшему вам преимуществу, обойдемся без помолвки».

Но рядом был его отец, суровый, бледный, с прорезавшими лицо морщинами боли, а пока он жив, принц Генрих оставался лишь принцем Уэльским, а не королем Англии. Было вдвойне унизительно осознавать, что он не смеет нарушить приказы отца.

Что до короля, то он наблюдал за помолвкой с удовлетворением. Он сохранит сто тысяч крон, уже полученных в качестве первой выплаты приданого Катарины, а еще сто тысяч крон будут выплачены после ее свадьбы. Тем временем она не получит ничего из той трети доходов Уэльса, Честера и Корнуолла, которая причиталась ей по праву после брака с Артуром; хотя, выйдя замуж за Генриха, она получит сумму, равную этой.

Все складывалось весьма удачно, размышлял король. Катарина останется в Англии; он удержит первую половину приданого; она не получит причитающихся ей доходов; а помолвка — это всего лишь обещание, что она выйдет за наследника Англии; так что, если король передумает до того, как принц достигнет своего пятнадцатилетия, — что ж, это будет не первый случай, когда принц и принцесса прошли церемонию помолвки, за которой не последовала свадьба.

Да, весьма удовлетворительно. Так он мог сохранить то, что имел, поддерживать перемирие с испанскими Государями и отложить брак на несколько лет.

Теперь он ждал лишь вестей из Неаполя. Его собственная женитьба была делом более спешным, чем женитьба сына.

На залитую июньским солнцем Флит-стрит вышли довольный король, угрюмый принц и полная дурных предчувствий принцесса.

***

Теперь, когда Катарина была официально обручена с принцем Уэльским, ей уже не позволяли жить в уединении в Дарем-хаусе, и жизнь ее стала интереснее.

Фрейлины были в восторге от такого поворота событий, ибо это означало, что теперь они смогут время от времени бывать при дворе. В их покоях царило оживление: они поспешно пересматривали свои гардеробы и сокрушались, что их платья поношены и вышли из моды.

Катарина была расстроена. Ей отчаянно нужны были деньги. Родители писали, что не могут прислать ей ничего, так как нуждаются во всем, до чего могут дотянуться, чтобы вести войну, а военные действия складывались для Испании неудачно. Катарине приходилось полагаться на милость свекра.

Было неприятно зависеть от щедрости скупца. И больше всего Катарину огорчало то, что она не могла платить своим слугам.

Но теперь, когда она была невестой его сына, король больше не мог позволить ей жить в нищете и неохотно назначил ей содержание. Это принесло облегчение, но поскольку требовалось содержать большой штат, а долги неуклонно росли, содержание быстро таяло, и хотя положение значительно улучшилось, в Дарем-хаусе все еще царила относительная бедность.

Донья Эльвира была единственной, кого возмущали перемены. Она ревниво оберегала свою власть и тревожилась, желая уладить дело Марии де Рохас и Иньиго.

Одно дело — перехватывать письма касательно желанного брака Марии с внуком графа Дерби, не давая им дойти до Государей, но совсем другое — устроить брак между Марией и Иньиго.

Она дала Иньиго полную власть над пажами, и он постоянно искал общества фрейлин — в особенности Марии де Рохас. Впрочем, его не любили, и Эрнан Дуке жаловался на его дерзкое поведение.

Это приводило Эльвиру в ярость, и она тут же отписала Изабелле, заявляя, что, если она отвечает за двор инфанты, то не потерпит вмешательства послов и посланников их Высочеств.

Изабелла, всецело доверявшая Эльвире как опекунше дочери, написала Эрнану Дуке письмо с порицанием; и это так восхитило Эльвиру, что она стала еще более властной, чем прежде.

Катарину начала утомлять власть Эльвиры. Она больше не была ребенком и чувствовала, что пора самой заняться управлением своим двором. Она начала с того, что приказала Хуану де Куэро выдать ей часть посуды и драгоценностей, которые она заложила, чтобы выплатить жалованье слугам.

Узнав об этом, Эльвира выразила протест, но Катарина твердо решила настоять на своем.

— Это мои драгоценности и посуда, — заявила она. — И я поступлю с ними так, как пожелаю.

— Но это часть приданого, которое вы принесете мужу.

— Я использую их вместо доходов, которые должна была получить от покойного мужа, — ответила Катарина. — Драгоценности и посуда не понадобятся, пока я не выйду за принца Уэльского. Тогда я получу сумму, равную той, от которой мне пришлось отказаться. Ею я и выкуплю драгоценности.

Донья Эльвира не могла поверить, что ее власть над Катариной ослабевает и что она может хоть в чем-то потерпеть поражение.

Поэтому она продолжала вести себя так же решительно, управляя двором и не понимая, что Катарина взрослеет.

***

Катарина нашла Марию де Рохас в полном унынии.

— Что с тобой, Мария?

Мария выпалила, что встретила своего возлюбленного при дворе и он был менее пылок.

— Чего еще можно ожидать? — вопрошала Мария. — Мы ждали столько времени, а ваша матушка игнорирует ваши просьбы обо мне.

— Мне это кажется очень странным, — сказала Катарина. — На нее непохоже оставлять без внимания такое дело, ибо она явно сочла бы своим долгом позаботиться о благополучии моих приближенных.

Размышляя об этом, Катарина вспомнила, что Иньиго надеялся заполучить Марию и что донья Эльвира одобряла его выбор. Это было несомненно, ибо он никогда не посмел бы выказывать свои намерения, будь иначе.

Катарина медленно произнесла: