Хранители чудес - Стайн Элиот

Поскольку камни расположены таким образом, что солнце каждое лето заходит точно на «форштевень» «корабля», а зимой встает на его «корме», некоторые историки считают, что это «судно» представляет собой древние астрономические часы, и это свидетельствует в пользу гипотезы, что люди в этих местах следили за временем задолго до появления ночных дозорных. Глядя на море, я вспомнил написанный несколькими годами ранее рассказ о последнем смотрителе маяка на одном из островов. Как и Роланд, он работал один на башне, где сотни лет непрерывно дежурили люди, где до него работали 88 сторожей, и ему сказали, что скоро его заменит автоматизированный пульт управления, которому не нужны ни сон, ни зарплата. В каком-то смысле работа смотрителя маяка была куда более простой, чем у Роланда. Ночь за ночью он вглядывался в океан, выискивая одинокий проблеск в бесконечном черном море. Задача сторожа несколько противоположна: просканировать ночной пейзаж, все больше заполняемый искусственным светом, и найти огонек, появившийся не на своем месте. Тем не менее все капитаны и рыбаки, с которыми я разговаривал, признавались, что больше всего им будет не хватать не практической функции маяка, а его физического присутствия — ощущения комфорта от того, что кто-то там наверху наблюдает за тобой. То же самое происходит и в Истаде. Уже несколько столетий в гавани нет вражеских кораблей, а к воротам не подбираются закованные в броню захватчики. Здесь нет комендантского часа. Люди узнают время по наручным часам и мобильным телефонам. Но, как сказала мне Пальмгрен, гончар, «когда я слышу, как Роланд трубит в рог, я чувствую себя дома».

Ходят разговоры о том, чтобы установить инфракрасные камеры на шпиле Святой Марии и автоматизировать сигнал рожка, как в свое время — церковные колокола. Но я ни разу в жизни не видал такого места, где люди в мороз распахивают окна, чтобы услышать автоматический церковный колокол. «Пение горна — это часть нашего наследия, нашей истории. В нем особый смысл», — говорит Андерссон.

Возможно, я ошибался. Может быть, самая важная часть работы ночного дозорного заключается не в том, чтобы разносить по воздуху теплую ноту, успокаивающую людей («вы в безопасности»), а в том, чтобы напоминать им, что такая безопасность была не всегда. Что задолго до того, как нам стало уютно и тепло в наших постелях, в темноте таились реальные угрозы, и что нынешняя жизнь — это результат миллионов невидимых выборов, жертв и чудес из прошлого, о которых мы никогда не узнаем. И тем, кто верит, что благодарность и удивление — это навык, я не могу предложить ничего более волнующего, чем этот ночной призыв к созерцанию.

Я крутил педали, возвращаясь в Истад, чтобы провести последнюю ночь в башне с Роландом, но ветер так яростно хлестал по забрызганному солью побережью, что меня сдуло вместе с велосипедом и швырнуло в придорожную картофельную грядку. Когда я вернулся на площадь Сторторгет, уже наступили сумерки, и в воздухе чувствовалось заметное напряжение. Обычно веселые продавцы на площади выглядели озабоченными, и жители сбивались в кучки, молча глядя в свои мобильные телефоны. Я спросил у бариста в ближайшем кафе, все ли в порядке.

За те шесть часов, что меня не было, Рассветный пироман был освобожден из тюрьмы строгого режима в Кумле после отбытия срока^{54}. Тем вечером, когда мы смотрели вечерние новости в его комнатушке с радиатором, я спросил Роланда, что он думает по этому поводу.

— Он всегда говорил, что, когда его выпустят, он вернется и сожжет весь Истад дотла, но я сам в это не верю. Пустые угрозы. Тем не менее я слежу за ним отсюда, — сказал Роланд, бросив взгляд на окна башни.

Только время покажет, вернется ли Боргстрём, чтобы снова терроризировать Истад, и будут ли Роланд, Роберт или кто-нибудь еще здесь, в башне, если он это сделает. Я спросил Роланда, как бы он поступил, если бы однажды проснулся и обнаружил, что ему больше никуда не надо ездить по ночам, и у него есть все свободное время в мире. Он заколебался. Может, съездил бы в Грейсленд, сказал он, или стал бы путешествовать по Швеции. Он никогда не летал на самолете, потому что боится высоты. Но здесь, в четырнадцати этажах над Истадом, все было по-другому.

— Когда я начинал, отец сказал мне: «Ты никогда не пожалеешь об этой работе», и я не пожалел ни об одном дне, — говорит Роланд, потянувшись к горну, чтобы подать последний в этой ночи сигнал. — Как и он, я буду делать это до тех пор, пока не перестану подниматься по лестнице.

Я ухватился за вертикальные перила и осторожно спустился по скрипучей, заросшей паутиной лестнице вместе с Роландом, чтобы попрощаться. У подножия башни средневековый дозорный сунул свой плащ в сумку, застегнул черную мембранную куртку и исчез в ночи. Вскоре Роланд станет просто еще одним человеком, едущим на скоростном поезде домой.

3

Последний строитель мостов инков

Мне думается, что за всю историю человечества никто еще не поведал о таком величии, которого исполнена эта дорога, пролегающая через широкие долины и высокие горы, через снежные вершины и над водопадами, вдоль живых скал и извилистых стремнин.

Педро Сьеса де Леон, 1548

Голос витой раковины прорезал пространство каньона. Двое мужчин в белых шерстяных куртках и ярких шапочках чульо положили блестящий плод, нерожденного детеныша ламы, на тлеющие угли костра, питаемого окровавленным бараньим сердцем. Воздев руки к небу в надежде, что боги примут подношение, Викториано Аризапана перекинул через каждое плечо по золотистому мотку веревки и пошел к краю обрыва. Толпа — целое море людей в сомбреро — благоговейно замолчала и расступилась, когда 60-летний мужчина медленно приблизился к пропасти. Глубоко вздохнув, Аризапана осторожно опустился на четыре перекинутых через тридцатиметровую пропасть тугих плетеных троса, каждый толщиной в человеческое бедро, и сел на них верхом, свесив босые ноги. Затем он вылил на каждый трос по несколько капель прозрачного тростникового ликера каньясо, прошептал имена четырех горных духов, которые решат его судьбу, и оттолкнулся от края каменной опоры, двинувшись к зияющей расщелине.

Балансируя на высоте 22 метров над стремительной рекой Апуримак, Аризапана работал медленно. С каждым движением он тянулся вверх, высоко поднимая руки, захватывая тонкие веревки с верхней части поручней, чтобы крепко привязать их к внешним тросам и соединить с основанием в качестве балясин. Затем он наклонился вперед, вытянув туловище параллельно четырем толстым кабелям, на которых покачивался, как на качелях, чтобы пропустить под ними канаты поменьше, соединив четыре нижние балки в единый шатающийся настил. Ястребы и воробьи носились под ногами Аризапаны и скрывались в своих гнездах, выдолбленных сбоку в скалах. Было всего одиннадцать градусов тепла, последние проблески дня окрашивали небо в розовый цвет и подсвечивали испанский мох, свисающий с базальтовой стены каньона. Поднялся ветер, и подвесная конструкция принялась раскачиваться взад-вперед, как гигантский гамак. Аризапана внезапно прекратил работу и схватился за оба поручня, чтобы удержать равновесие, в результате чего тонкие веревки выпали из его рук и упали в пенящуюся внизу реку. На языке кечуа «Апуримак» означает «Бог, который говорит», и, как и все апус (горные духи), он — живое существо, которое нужно кормить, чтобы поддерживать пламя жизни. Аризапана был бы не первым человеком, которого поглотила река, и он знал, что один неверный шаг сейчас может стоит ему жизни.

Тросы над ущельем продолжали дрожать, и Аризапана вспомнил слова, которые когда-то сказал ему отец: «Верь в себя, верь в апус и не смотри вниз». Он потянулся через голову за новой веревкой, наклонился вперед настолько, что его лицо коснулось раскачивающихся тросов, и продолжил усердно выполнять долг, который мужчины его семьи выполняют уже более пяти сотен лет: плести Кэсуачака — последний веревочный мост империи инков.