Темные истоки карнавала. Суд над Смертью, обряды плодородия и медвежьи пляски - Риденур Эл

Если спросить горожан, почему они выбрали символом клоуна-трикстера из Неаполя, можно услышать любопытный рассказ о некоем местном еретике, которого сожгли в какие-то неизвестные, но точно давние времена. И по чистой случайности он был одет как Пульчинелла. Трудно сказать, верят ли этой байке во всем Фраскати, но, возможно, она снизила враждебные чувства, которые могли затаить неаполитанцы.

В Неаполе нет обычая сжигать одно огромное чучело, но так делают в близлежащих (в радиусе ок. 20 км) городах Торро-дель-Греко и Марчанизе. Там публикуют некрологи Винченцо Карневале или Джузеппе Карневале; «покойников» укладывают в гроб, а в «стратегическом» месте размещают палку салями. В городке Амальфи в гроб укладывают тщательно одетого Татильо (Tatillo), он в шляпе-котелке и с тростью. На грудь «покойного» ставят больничное судно, полное свиных фрикаделек и макарон-букатини, а под бок подкладывают флягу.

Своеобразен обычай в коммуне Мамояда на Сардинии, связанный с персонажем Юванне Мартис Серо (Juvanne Martis Sero, которого можно было бы назвать Джованни — Марди Гра). В последний день карнавала набитую соломой куклу Юванне укладывают на ложе из листвы в запряженную ослом тележку и провозят по всем домам. Голова у куклы деревянная, физиономия горестная, а во рту воронка. Недовольная мина и воронка показывают, как Юванне страдает — прямо помирает от жажды, поэтому свита выпрашивает у хозяев вино и заливает бедолаге в глотку.

Закамуфлированная трубка внутри туловища ведет к бочонку, обложенному соломой. Свита, которая клянчит живительные вливания, состоит из многочисленных «тетушек» (на самом деле мужчин) в траурных платьях и шалях. Как полагается на всех карнавальных выходах в Сардинии, лица «тетушек» зачернены жженой пробкой. У каждого дома они причитают о неминуемой кончине Юванне и с чувством исполняют пародии на траурные гимны, от себя добавляя строки с упоминанием хозяев.

Насобирав вина везде, где только можно (а по дороге прикладываясь к бочонку), «тетушки», слегка пошатываясь, добираются до городской площади. Вечером предпринимается последняя попытка спасти жизнь несчастному Юванне: срочная хирургическая операция. Одетые докторами участники представления удаляют «внутренности» куклы — заранее подложенные сырые свиные потроха. Хирургия, как водится, оказывается бессильной, и кишки достаются визгливым «тетушкам». Труп Юванне Мартис Серо относят на костер для кремации.

Судя по всему, представление с Юванне в Мамояде видоизменилось в городе Боза в провинции Ористано. Здесь главную роль играют пластмассовые пупсы, которым требуется молоко. Участвующие в представлении (женщины и переодетые мужчины) прижимают к груди или везут в коляске или на тачке «младенчика» и умоляют прохожих «о глоточке молока для малютки».

Актеры картинно причитают, что бедное дитё при смерти, что его «бросила родная мать», а то и еще что похуже. В анекдотических пародиях на похоронные гимны и комедийных импровизациях раскрываются жуткие подробности: младенца совратил дух Карнавала, и ребенок пустился во все тяжкие! «Как, о, как такое могло приключиться с невинным малюткой!» — завывают доброхоты. Спеша продемонстрировать весь ужас случившегося, они приподнимают кукольные одежки, открывая гротескные (специально приделанные) гениталии.

В этот день снимается табу даже с самых скабрезных шуток, а неистовые коллективные похоронные плачи-причитания (attittidu) сливаются в многоголосый животный вой. Город будто накрывает массовый психоз: «скорбящие» валятся наземь и по нескольку часов катаются по земле.

Вероятно, множество пластмассовых кукол в какой-то момент заместило прежний объект неистовства — s’attittidu: днем огромное чучело использовалось для попрошайничества, а ночью сгорало в костре. Сегодня это два отдельных ритуала. В Бозе для сожжения из белой ткани шьют куклу в человеческий рост и набивают ее соломой. Куклу зовут Джольци (Giolzi) — это сардинский эквивалент имени Георгий.

К ночи ходившие весь день с «младенчиками» переодеваются во все белое, из простыней делают накидки, из наволочек — капюшоны, а наведенную пробкой черноту на лицах густо замазывают белым гримом. Смена дневных траурно-черных одеяний вовсе не означает прекращение непотребного поведения, просто теперь по улицам рыщут похабники во всем белом. Они светят фонарями в пах встречным прохожим и вопят: «Giolzi! Giolzi! Ciappadu! Ciappadu!» («Джольци! Джольци! Я нашел его!»)

В последнюю карнавальную ночь на кострах по всей Бозе сжигают Джольци. Такое завершение переполненного непристойными шутками и исступленными пьяными воплями дня должно всем принести покой и облегчение.

Самое сюрреалистичное заключительное действо из увиденных нами происходит в коммуне Оводда в провинции Нуоро. Оно приходится не на Жирный вторник, а на Пепельную среду, и это отражает здешний дух неповиновения. Олицетворение карнавала, великана из папье-маше Дона Конте Форру, торжественно возят по улицам на запряженной ослом тележке. Чучело сработано грубо, его физиономия обновляется ежегодно, однако огромный эрегированный фаллос неизменен (иногда чучело крепко сжимает его рукой, но, бывает, добавляют механизм, имитирующий поглаживания).

Оводда словно соперничает со Страной Басков (с ее «воплощением зла» мозорроак, см. главу XII) за звание самого анархичного карнавального празднества в Европе. В этот день на улицах случается коллективное буйное помешательство и исчезает разница между карнавальными актерами и зрителями: вливаясь в веселье, они фактически дают согласие мазать себе лицо жженой пробкой.

К зачерненной физиономии, конечно же, нужен костюм. На него идет старое тряпье, армейский камуфляж, шкуры животных, брезент, картон, пластиковые бутылки — чем неожиданнее, тем лучше; розовые парики хорошо сочетаются с лохматыми безрукавками из овчины. Карнавальные аксессуары в обычной жизни в таком качестве немыслимы: авангардные безделушки в дадаистском духе, метизы и вообще всякое звякающее барахло, пастушьи колокольчики и кости.

Вино льется рекой. Приветствуется все, что усугубляет хаос и гвалт: можно колотить по кастрюлям, сковородкам или металлолому; выбрасывать из окон сломанную мебель, старые стиральные машины, телевизоры и унитазы; водить на поводках ослов и свиней; возить в скрипучих тачках клетки с галдящей домашней птицей или головы только что забитых коз.

За кутерьмой надзирает жуткое всевидящее око Дона Конте Форру, которого под конец веселья ожидает костер. Оставляющее за собой шлейф пламени и дыма подпаленное чучело проедет по узким улочкам до городской окраины, где его перебросят через насыпь — и оно ухнет под откос кучей пылающих обломков.

Карнавальное чучело принято сжигать не только в Италии. В прилегающих к французско-испанской границе районах просматриваются любопытные параллели с карнавальными обычаями Сардинии. Чучело Карнавала сжигают в коммунах Итурен, Субьета и Бьельса. В муниципалитете Сальдуэндо-де-Алава в Стране Басков на костер отправляют Маркитоса, которого сначала торжественно возят на осле по улицам. Свиту составляют ряженые, каких встретишь в любой деревне, и, разумеется, медведи. У Маркитоса на шее ожерелье из крашеных яиц — почти как у сардинского Юванне Мартис Серо в Мамояде (но у него — из сырых картофелин).

На Бушояраше в Мохаче (см. главу X) в «погребении Карнавала» задействовано два гроба: один топят в Дунае, второй сжигают на костре. В румынском жудеце (уезде) Харгита, компактном анклаве венгров-католиков в Восточной Трансильвании, разыгрывают натуралистичные по форме карнавальные похороны: в них участвуют священники и кардиналы, а также пастухи, ведьмы, козы и другие зооморфные персонажи в костюмах из шкур. Траурная процессия, как нетрудно догадаться, следует от дома к дому, и желающие посмотреть на «покойника» должны угостить всех «скорбящих» сладостями или поднести всем по стаканчику.